— Может быть, даже сразу после бала! — закончила она, многообещающим шепотом, крепко пожав руку Джеральда.

Перед мазуркой и во время танца они, наконец, смогли немного поболтать. Касси сочла нужным еще раз поблагодарить Джеральда за подарок, а потом задумчиво сказала:

— Я знаю, что все с восхищением и завистью смотрят на мои украшения и говорят, что они мне поразительно к лицу, но меня все же не оставляют мучительные сомнения. Может, мне все-таки не следовало принимать от тебя драгоценности, предназначавшиеся когда-то для твоей матери? Не станешь ли ты, потом жалеть о том, что сделал мне такой дорогой подарок, которого я пока, наверное, недостойна?

— Нет, милая моя, достойнее тебя нет никого на свете, и ты сама знаешь, почему, — ответил Джеральд, глядя на девушку восхищенными глазами. — Я уверен, что поступил совершенно правильно. Эти украшения словно созданы для тебя, и оспаривать это невозможно. Так что, повторяю тебе то, что уже сказал вчера: не смущайся и смело носи их с гордо поднятой головой.

— Только так я и буду их носить, Джерри, потому что действительно горжусь твоим подарком и твоей любовью!.. А скажи мне, — вдруг спросила она, покраснев, — почему твой отец выбрал для Виолы именно рубины? Ведь ей, наверное, идеально подошли бы сапфиры, раз глаза у нее были синие-синие.

— Конечно, это так, но сапфиры она ненавидела, потому что ей приходилось носить эти камни в годы молодости, когда ее заставляли быть любезной с ненавистными ей мужчинами. Отец знал это и выбрал другие камни, не меньше подходившие к ее яркой красоте. Но тебе они идут так же хорошо, — с улыбкой прибавил он, видя, что Касси смутилась и чуть-чуть загрустила, — хотя красота у тебя не столь яркая, а более мягкая и нежная.

Несколько позже среди офицеров, весь вечер окружавших мисс Гамильтон и ее столь же прелестных подружек, зашел разговор о былых сражениях. Молодые люди не могли упустить случая, чтобы не поведать чувствительным барышням, смотревшим на них с нескрываемым восхищением, о своих боевых подвигах и ранениях, полученных в боях за свободу родины. Один из товарищей Мейсона, рассказывая, как им чудом удалось вырваться из окружения, с жаром вспомнил о том, как их бравый подполковник, несмотря на только что полученное ранение саблей в левое бедро, не только не покинул поле боя, а еще и продолжал подсказывать генералу, как лучше действовать, чтобы нанести противнику поражение.

— Когда все осталось позади, нашему герою было так плохо от потери крови, что мы уж думали: дело его совсем пропащее, — говорил молодой офицер. — Но, как видите, сейчас он жив и здоров, и даже, к нашему удивлению, умудряется лихо танцевать на балах с балтиморскими красавицами. Впрочем, — с улыбкой прибавил он, — наши милые дамы так хороши собой и так очаровательно веселы, что в этом нет ничего удивительного. Их общество — лучшее лекарство для воина. Я и сам за последние дни напрочь забыл о своем ранении в левую руку.

— Ну, мы-то уж знаем, кто из наших дам, заставил подполковника Мейсона забыть о его ужасном ранении, — лукаво заметила одна из подруг Кассандры, бросая на девушку лукавый взгляд.

Касси, против всеобщего ожидания, не только не выказала смущения, но еще и кивнула два раза головой, открыто подтверждая предположение молодой леди.

— А я-то до сих пор ничего не знала о вашем мужественном поведении, мистер Мей-сон, — громко сказала она, обернувшись к покрасневшему Джеральду. — И до последней минуты наивно полагала, что этот шрам у вас на бедре остался с давних времен.

Стоящие вокруг дамы, все как одна, приглушенно ахнули и прикрыли лица пышными веерами.