Как только Пуганьков закончил эти свои слова, взгляд его изменился. Из растерянного, из смущенного, превратился он в совсем другой.

Если раньше Пуганьков держался так, будто был не на своем месте, то теперь в глазах его словно бы зажглась надежда в том, что он все же выбрал правильную стезю. Он сам себе поверил, что, приложив усилия… очень много усилий, он все же способен не только сделать карьеру в армии, но и принести настоящую пользу и людям, что его окружают, и Родине.

Самому ему теперь казалось, что он нашел себя.

— И без тебя, — вдруг перешел Миша Пуганьков на «ты», — Саша, этого я бы никогда не понял. Ты меня будто бы взял за шкирку, встряхнул и на ноги поставил. Вот такое у меня сейчас ощущение.

Я снова не ответил лейтенантику. Только беззлобно хмыкнул. Пуганьков вдруг снова смутился.

— Ведь ничего же, что я на «ты»?

— Ничего, — улыбнулся я.

Пуганьков тоже улыбнулся. Сказал:

— А еще я хотел бы попросить прощения. Извиниться за то, как себя вел сегодня ночью. Извиниться, за то, что не понимал, что ты имеешь в виду. За то что так глупо, по-мальчишески обижался на тебя.

Голос Пуганькова едва уловимо вздрогнул и немного изменился. Он стал ниже, будто бы лейтенант пытался заставить горький ком в горле провалиться обратно в грудь.

— Как какое-то дите обижался…

— В таком случае вам стоит извиниться и перед парнями из отделения службы собак, — сказал я, — вы зря стали строить их прямо во время боя.

Не ответив, Пуганьков поджал губы. Мелко покивал, соглашаясь со мной. Вздохнув, наконец сказал:

— Странный ты, Саша, какой-то.

— Это почему же странный?

— Ну… Сколько тебе лет?

— Летом исполнится девятнадцать, — сказал я.

— Ну вот, — кивнул лейтенант, — а мне двадцать четыре. Разве мог я, лейтенант, окончивший высшее Алма-Атинское, подумать, что срочник первого года службы сможет меня чему-то поучить?

— Так всегда бывает, товарищ лейтенант. Офицеры учат нас. Мы чему-то учим офицеров. Так уж в жизни сложилось.

— Да нет, — Пуганьков сделался серьезным, — что-то есть в тебе особенное. Не такое, как в других бойцах-пограничниках. Но только не могу я понять, что именно. Не могу осознать.

Я приподнял бровь.

— Глупость, что ли, ляпнул? — Испугался Пуганьков и попытался оправдаться: — Со мной это бывает, если честно.

Он растерянно почесал шею, глуповато улыбнулся.

— Да нет, товарищ лейтенант. Все хорошо, — сказал я.

Пуганьков разулыбался.

— Ну и хорошо. Знаешь, Саша, пусть было нас тяжко нынче ночью, пусть стояли мы насмерть, но я такой подъем душевных сил чувствую, какого никогда в своей жизни не ощущал. И все это только благодаря тебе. И знаешь, что мне интересно?

Я вопросительно глянул на лейтенанта.

— А сложится ли дело так, что ты еще чему-нибудь сможешь меня научить?

— Время покажет, Миша, — сказал я покровительственно. — Дело покажет.

Пуганьков не оскорбился такому моему тону. Напротив, он с еще большей надежной посмотрел на меня и кивнул.

— Разрешите идти, товарищ лейтенант? — Спросил я.

— Разрешаю, Саша, — Пуганьков тоже кивнул. — Иди. Дел у нас сегодня еще много. Работа, можно сказать, только начинается.

* * *

— Ну, — кивнул Черепанов, — удивительный человек. Мне таких никогда не попадалось.

Таран попытался приподняться и обратить свое бледное, обескровленное лицо к Черепанову. Прапорщик сидел на табурете у его койки.