Внезапно двигатели БТР завелись. Выхлопные трубы машины, тяжелыми бронированными валами, растущие по обе стороны кормы, выбросили облачка выхлопных газов.

Большие колеса стали медленно вращаться, заставляя мощную машину сдать назад.

Сержант с хищным лицом, звали которого, вроде бы Вовкой, жестами стал показывать мехводу, насколько нужно продвинуться назад, чтобы БТР мог въехать в новый танковый окоп.

Вырыли его, к слову, на господствующей позиции, над самым укрепом. Там БТР предполагалось замаскировать. В случае нападения, его крупнокалиберный пулемет должен был сослужить заставе хорошую службу.

— Но я!.. — Решил было перекричать двигатель БТРа Клим, но замолчал. Отвернулся.

— Боишься за Амину⁈ — Спросил я, тоже перекрикивая гул мотора.

— Ее не поменяли!.. Я не могу понять, почему!

Он хотел сказать еще что-то, но передумав, махнул рукой. Пошел к заехавшему на свое место бронетранспортеру.

Клим очень ждал, что девушку привезут на заставу вместе с его отцом. Однако этого так и не произошло.

К слову, старшего прапорщика Вавилова продержали на Шамабаде совсем недолго. Ему дали увидеться с сыном, а поворенок Гия попытался накормить побывавшего в плену человека нажористыми макаронами с тушенкой и копченой колбасой.

Мне даже пришлось отругать его за это.

— Саша, генацвале, — удивился тога Гия, — да откуда, дорогой, я знать могу, что голодающих плотно кормить нельзя⁈ Что им от такого плохо будет! Тут, на товарища старшего прапорщика посмотришь, первым делом накормить его хочется!

Конечно, прапорщика покормили, однако более приемлемой для слабого организма пищей — легкой похлебкой без специй. А после увезли в отряд, где ему окажут первую медицинскую помощь и переправят в госпиталь.

Когда БТР тяжело вкатился в капонир, над землей осталась его крыша и бронированная башенка пулемета. Старший сержант приказал своему отделению уложить вокруг брони машины мешки, а сам бронетранспортер накрыть маскировочной сеткой.

Мы со Стасом, Климом и Синицыным тоже принялись им в этом помогать.

— Я думаю, зря они все это затеяли, — пробурчал Стас Алейников, когда мы с ним подошли к мешкам с песком, которые свалили вблизи окопа другие бойцы. Мешки надо было оттащить к окопу, в котором стоял БТР.

— Душманы не придут, — продолжал Стас, — кишка у них тонка! Только лишнюю работу нам подкинули.

Я взял двадцатипятикилограммовый мешок, взвалил его на плечо.

— Начальство так распорядилось, — сказал я. — Значит, считают, что риск есть. Жаловаться нет никакого смысла.

— Ну знаешь что? — Алейников тоже поднапрягся, взял мешок, прижав его к груди, — Уж что-что, а жаловаться я право имею! Ты меня такого удовольствия не лишишь!

— Жаловаться ему захотелось, — хмыкнул Синицын, — вон, Васю Уткина ранили, а он и то не жалуется! Лежит в госпитале да лечится молча.

— А может быть, если б был тут, и мешки эти сраные с нами таскал… — Сквозь зубы процедил Стас, скидывая мешок у борта БТР и размещая его получше, чтобы прикрыть броню, — так жаловался бы пуще меня!

— Васька никогда не жалуется, — я ухмыльнулся, укладывая свой мешок рядом со Стасовым. — Он в таких вещах удовольствия ну совсем не находит. Не то что ты.

— Так Васе хорошо! Его может быть, раньше домой теперь отпустят! — Ответил Стас, когда мы пошли за новыми мешками.

Стрелковое отделение старшего сержанта Вовы, тем временем, суетилось с другой стороны капонира. Кто-то из них выкидывал лишнюю землю, что осыпалась, когда большая машина заехала внутрь, другие разворачивали маскировочную сетку, чтобы укрыть ею БТР.

Я заметил, что командир отделения Вова, фамилии, которого, я не знал, очень странно на меня поглядывает.