Вместе с тем, частью плана, действительно, предусматривалось выведение на «чистую воду» Александра Павловича и, желательно, его братца с матушкой. Уже после того, что я сделал для императора, нельзя оставлять в покое таких потенциальных врагов, как Александр и Константин. Первый хитростью и подлостью, но обязательно нагадит. А вот Константин может додуматься и до попытки прямого моего устранения, хоть бы и на приеме в императорском дворце пристрелит, с него станется.

— Михаил Михайлович, я вот тут подумал, что сложно мне будет после всего того, что произошло и произойдет, жить в этом дворце, — грустно сказал государь.

Настроение императора менялось столь быстро и часто, от веселья до грусти, от крика до шепота, что было сложно уловить манеру поведения рядом с государем. Мало того, что я сам с трудом мог унять бушующие внутри меня эмоции, так еще и император своей нервозностью напрягал. Но, как говорят в народе, «взялся за гуж — не говори, что не дюж».

— Достроите Михайловский и переедите туда, ваше величество, — сказал я.

— Быстрее бы. Но вы не отвлекайтесь, командуйте, заканчивайте уже пьесу.

— Степан, уточни, свободна ли дорога к наследнику, — приказал я, а Павел вздрогнул.

Павел Петрович застыл словно изваяние. Его глаза заблестели и стали быстро наполняться влагой. Самодержец сильнейшего в мире государства стоял и плакал. Одинокие две дорожки, прочерченные слезами, стекающими по глазам человека с тяжелой судьбой, говорили о предстоящем одиночестве того, в подданстве которого миллионы людей. Можно быть императором, являться богатейшим человеком, но при этом оставаться глубоко несчастным существом с поломанной судьбой.

Павел прекрасно понимал, что сейчас, как только он получит неопровержимое доказательство того, в чем признаться себе не может, образуется черта, что определит «до и после». Он вновь, когда, по сути, от него отказалась мать, как после того, как была беспардонно отнята у него первая любовь, а после умрет от родовых мук первая жена, изменявшая с лучшим другом, обретя семью, он вновь остается один.

— Ваше величество, позвольте совет, — сказал я, понимая причину такого поведения Павла.

— Чего уж там, вы и так уже насоветовали мне… Впрочем, и обвинить вас хочется, да не в чем, лишь только сказать «спасибо», — достав платок и вытирая слезы сказал Павел.

— Ваше «спасибо» — это намного больше, чем доброе поместье или завод, чин. А совет мой таков: не думайте о худшем! Растворитесь в любви тех, кто вас действительно любит, — сказал я и чуть было не дернулся по дружески обнять государя.

Уж сколько времени прошло, как я в этом мире, а старые привычки и модели поведения нет-нет, да и выскочат.

— Ну же, чего стоим? Пора и делом заняться, — Павел старался казаться бодрым и было видно, что стеснялся приступа слабости. — Мои верноподданные, ваши, Михаил Михайлович, люди, уберутся ли, а то здесь слишком много мусора, будто в конюшне с дурной обслугой.

Сказав это, Павел пнул ногой связанного князя Яшвиля.

— Как только, ваше величество, решим дела во дворе, сразу же отправим заговорщиков в Петропавловскую крепость, — сказал я и указал жестами Степану проверить, что происходит за дверью.

Сам же препроводил государя к потайной двери. Такие я установил правила: когда открывается главная дверь, государь должен быть за потайной. За дверью все было штатно и попыток проникнуть в императорскую спальню больше не осуществлялось, по крайней мере, последние минут семь.