– Вот как? – Выражение лица Томаса стало непроницаемым. – Значит, ты считаешь, что это непременно должно произойти?

Его явное нежелание рассуждать все больше раздражало Мадлен, однако, взяв себя в руки, она спокойно ответила:

– Да, хотя нам с тобой было очень хорошо вместе.

– Понятно.

Поскольку Томас молчал, Мадлен решила прибавить:

– Мне кажется, было бы правильно назвать наши отношения коротким, но приятным времяпрепровождением, воспоминания о котором мы сохраним на долгие годы.

Несколько секунд Томас молчал, потом посмотрел Мадлен в глаза так пристально, что ей стало не по себе.

– Скажи мне, Мэдди, – спросил он, и голос его эхом пронесся по маленькой комнате, – какие чувства ты испытываешь к Франции?

Услышав этот вопрос, Мадлен почувствовала смутное беспокойство, хотя и не могла сказать почему. Решив не показывать его, она уклончиво проговорила:

– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать...

– Просто ответь на вопрос, – перебил ее Томас. Беспокойство охватило Мадлен с новой силой, однако она совершенно откровенно ответила:

– Я очень люблю Марсель и скучаю по нему. Там тепло, там мой дом, моя работа...

– Я не о том тебя спрашиваю! – резко перебил ее Томас.

Мадлен поспешно опустила глаза, чтобы не встречаться с его взглядом, делая вид, будто рассматривает плотные темно-синие простыни. Ей не хотелось отвечать на вопрос, затрагивающий очень сложные и глубокие чувства: боль, тоску, возмущение. Эти чувства Мадлен испытывала к матери за то, что той не было никакого дела до дочери; к отцу за то, что тот постоянно от нее уезжал и в один отнюдь не прекрасный день так и не вернулся; к обоим родителям за то, что лишили ее детства, и, наконец, к стране, в которой она была вынуждена жить и которая ей ничего не дала.

И вместо этого она тихонько прошептала:

– Дездемона считает, что ты в меня влюблен. Наступила тяжелая, душная тишина, как перед грозой.

Мадлен ощущала, как неистово колотится сердце, как кровь стучит в висках. Томас молчал. Не в силах больше ждать, Мадлен с затаенной надеждой в голосе шепотом спросила:

– Это правда?

Помедлив, он таким же хрипловатым шепотом ответил вопросом на вопрос:

– А если правда, ты останешься в Англии? Мадлен взглянула ему прямо в глаза: в них полыхал огонь.

Она почувствовала, как у нее перехватило дыхание, сердце забилось в груди еще сильнее. Но внезапно поняла, чего он добивается, и вспыхнувшая было надежда погасла.

– И ты бы солгал мне только ради того, чтобы я осталась? Неужели ты бы это сделал, Томас?

Томас медленно покачал головой. В глазах его на секунду мелькнуло отвращение.

– Так, значит, ты решила, что я этого добиваюсь? Ты оскорбила меня тем, что считаешь, будто я способен на вранье и притворство, но я тебя прощаю, – мрачно изрек он, а его темные, полные огня глаза не отрываясь смотрели на Мадлен. – Я больше рискую, отвечая на твой вопрос, влюблен ли я в тебя, чем слушая твой ответ, Мадлен. Итак, я спрашиваю тебя еще раз: если я скажу, что люблю тебя, ты останешься в Англии?

То, что он продолжал говорить обиняками, вывело из себя Мадлен настолько, что она уже не могла скрывать своей злости.

– А для чего мне оставаться в Англии? – выпалила она. – Чтобы стать твоей любовницей, которая всегда была бы у тебя под рукой? Чтобы выйти за тебя замуж? Чтобы стать женой... шпиона, умного, образованного, не слишком юного, но еще и не старого, разъезжать с ним по городам и деревням, раскрывая преступления в свободное от чаепитий с соседями время? Где мы будем жить? В маленьком коттедже в крошечной деревушке неподалеку от Истли? Как будем проводить дни и вечера? – Голос Мадлен дрогнул.