Как‑то ночью мы сидели на гребне скалы, глядя на звезды – вернее, это я смотрел, а Кинрр пытался показать мне ориентиры, которых сам видеть уже не мог, и потому говорил резко, как в тех случаях, когда пытался вбить в мою глупую голову основы дворцового этикета.

– Хинккель, ты не создан для отшельничества. Куда ты пойдешь?

Я ответил ему честно:

– У меня есть что‑то вроде дара обращения с животными, Кинрр. Наверное, неплохо будет отправиться в Вапалу, как ты мне и советовал, и попытаться поступить в ученики к укротителю зверей.

– Укротителю! – Он захихикал, хлопая в ладоши, как ребенок, когда тот радуется какой‑то проказе, – Да, ты будешь укротителем зверей, и редкостным, надо сказать! – Он неожиданно сменил тему. – Император угасает. Перед твоим приходом тут был торговый караван, который сбился с дороги из‑за бури. Они привезли новости… много новостей. Когда император умрет, будет избрание…

На этот раз настал мой черед смеяться.

– Старейший, если ты предполагаешь, что я вызовусь пройти испытания, ты слишком плохого мнения о моем здравом смысле. Я был последним в своем, Доме, настолько жалким в глазах моего отца, что он вряд ли будет сильно горевать, если я не вернусь. Я не воин, я не из тех, о чьих деяниях поют барды. Нет, я сделан не из того теста, из какого лепят героев. И мне это вполне подходит.

Я пошел проверить стадо и убедиться, что крысы не вышли на охоту. Но по дороге я улыбался, думая о том, каким стало бы лицо моего брата, если бы взглянул на соискателей на императорских испытаниях и увидел среди них меня.

13

Я никак не мог решиться покинуть старика. Хотя я пытался, иногда даже напрямик, выяснить, не мог бы кто‑нибудь из его Дома о нем позаботиться, он уклонялся от ответа. Иногда просто вставал и уходил или закрывал глаза и задремывал, как случается со стариками.

На прочие темы он говорил очень охотно. Чем дольше мы были вместе, тем больше он рассказывал. Порой он начинал говорить так, словно выступал перед учениками, и неожиданно задавал вопросы, вынуждая меня внимательно прислушиваться к его словам.

Мурри в основном держался за пределами видимости, хотя, когда старик крепко засылал, он приходил ко мне. Песчаный кот становился все нетерпеливее. Покинув по обычаю своего народа родной остров, он хотел найти себе собственную территорию.

Хотя его и не было видно, он иногда лежал, в тени рядом, и мне казалось, что он понимает многое из сказанного Кинрром. Но кота больше всего восхищали пение барда и его игра на кифонгге.

Я, конечно, никогда не достигну такого мастерства, чтобы добиться места барда перед главой какого‑либо Дома, но все же я играл лучше, чем большинство тех, кого я слышал, и это не пустое хвастовство. Мы, во Внешних землях, все любим музыку, от рокота барабанов, возвещающих о приближении бури, до песенок, которыми утешают капризничающих детей, мы окружены музыкой с самого рождения. Я до последнего слова знал около полусотни песен – как родословные речитативы, которые должен уметь рассказывать каждый ребенок Дома, так и очень старые стихи, которые дети используют как считалки в играх.

Однако, как я понял, в сравнении с Кинрром я не знал ничего. Но многие из его песен я сумел запомнить, хотя песни‑загадки не имели смысла и, наверное, прошло уже много столетий, как они его утратили.

Когда Кинрр давал мне кифонгг, я пытался настраивать ее так, чтобы звучание напоминало кошачьи песни, которые я слышал на их празднике. Кинрр во время этих упражнений мог закрыть глаза, но при этом без труда отбивал рукой основной ритм, когда я пытался вернуть эти мелодии к жизни.

– Таааааак, – сказал он как‑то утром, – вот что послужило основой Плача Ласре.