Моя хозяйка не заговаривала со мной, и, как подобает воспитанному человеку, я занялся опустошением собственной тарелки – и еще дважды, что, наверное, было уже настоящей прожорливостью. Алитта дважды вставала, чтобы принести добавку. Мурри вылизал свою миску и теперь умывался. Сопровождаемый котти, он пересек комнату и растянулся во всю длину позади меня, хотя его огромное тело с трудом умещалось на ограниченном пространстве. Я слышал его тихое утробное урчанье. Когда с трапезой наконец было покончено, я осмелился нарушить молчание.

– Госпожа, твой дом может пребывать в гордости. Ты бесконечно щедра к страннику. Теперь… – Я колебался, пытаясь подыскать надлежащие слова вместо прямого, резкого вопроса, вертевшегося у меня на языке.

Она слегка отодвинула столик и выпрямилась, сложив слегка сцепленные руки на коленях. Алитта быстро убрала остатки пира, оставив только три чаши тонкой работы и графин освежающего напитка.

– Теперь, – сказала Равинга, когда девушка наконец вернулась на место и две котти, толкаясь, стали устраиваться на ее коленях, – у тебя есть вопросы, а у кого бы их не было… – Она снова помолчала, глядя не на меня, а на противоположную стену, словно там виднелось что‑то очень важное для нее.

– Наш народ многое забыл, причем кое‑что из этого, я полагаю, было спровоцировано извне как наказание, предупреждение или способ спастись – кто знает? Самые старые песни бардов хранят намеки. Намеки на то, что было до того, как наши королевства объединились. Большинство наших земель суровы, и жизнь, которую мы здесь для себя создали, требовала, чтобы мы стали такими, каковы мы сейчас.

Объединение покончило с войнами между народами и проложило путь к чему‑то большему. Если мы пали, возможно, теперь мы медленно взбираемся обратно, как тот, кто обследует новый для него скальный остров. Но сейчас мы больше похожи на путешественника, попавшего в песчаную ловушку, и закрываем глаза, чтобы не видеть, что находится перед нами – или окажется перед нами в будущем.

Мы стали самодовольны. О, некоторые из традиций, за которые мы держимся, сохранились – соло, к примеру, закаляющее нашу молодежь. – Она взглянула на меня. – Разве, Хинккель, ты не изменился?

– Я полагаю, что так.

Моя рука нашарила подвеску, и я увидел шрамы на своем запястье. Да, я стал другим, мне открылась совершенно новая сторона жизни. Я танцевал с теми, кто считался легендарными врагами моего народа, я слушал рассказы Кинрра, я оторвался от своих корней и только теперь осознал, что действительно разбил скорлупу, в которой был заточен.

– Мой Дом, – мне показалось, что она резко сменила тему разговора, – странен. У меня осталось только два кровных родича – и один из них совсем иной природы, чем я. – Внезапно она вытянула свою руку и сдвинула вверх браслет, охватывающий запястье. Я увидел на ее чуть тронутой морщинами коже шрамы, совершенно такие же, как оставила на мне Марайя.

– Много сезонов была проблема, столь расплывчатая, что даже Высший Дух лишь смутно мог поведать о ней, и лишь тем, кто обладает врожденной чуткостью к подобным оттенкам, А теперь эта проблема разрастается быстрее. У Безысходной пустоши объявился правитель.

Наверное, я уставился на нее, разинув рот от удивления, пытаясь осознать это совершенно дикое утверждение. В Безысходной пустоши нельзя жить – ни один Дом не может повелевать ею,

За спиной я внезапно услышал рычание, почувствовал движение Мурри.