|
На самом деле именно эти призрачные цепи он и имел в виду. — Отец заглядывал через мое плечо, смотрел на каракули и кляксы, на арифметические задачи — я старательно притворялся, что не могу их решить, на вопросы из учебника — я намеренно давал на них неверные ответы… детская жестокость, знаете ли. Я ведь прекрасно знал, как привести его в ярость, спиной чувствовал, как он закипает. И наконец отец не выдерживал, хватал меня за шиворот и, вырвав лист из тетради, начинал тереть мне глаза, пока не начинала идти кровь носом. Потом ему приходило в голову сыграть со мной в шахматы… играл он очень плохо, так что мне иной раз стоило усилий загнать собственного короля в мат. Редкий вечер не кончался трепкой… он порол меня ореховыми прутьями, каждый день срезал свежие — по его мнению, для достижения лучшего эффекта розги должны обладать определенной упругостью. Моя спина была вся в полосах, как у сельского кота.
Настала очередь Блума опустить глаза. Он медленно покивал — показать, как ценит оказанное ему доверие. Он прекрасно догадывался, куда клонит Винге. — А теперь скажите, Блум: можете ли вы понять, как горят все эти рубцы, когда меня вынуждают влезть в одежды Сесила? Блум покраснел и повернул голову к ветру — охладить пылающие щеки. — Вы, должно быть, догадываетесь, почему я задаю этот вопрос. — Догадываюсь. — Потому что, как мне кажется, вы выполнили наше условие. — Да… по крайней мере частично. Вы просили меня узнать происхождение Тихо Сетона. Ответ задержался. Зима, знаете. Жизнь замедляется, сокодвижение в деревьях и вовсе замирает. Наша почта, разумеется, исправно следует законам природы. Уж не знаю, достоинство ли это. Думаю, в отдельных случаях следовало бы набраться смелости и эти законы нарушать… Глаза Винге загорелись таким внезапным интересом, что Блум потерял нить поэтического объяснения плохой работы зимней почты. — И?.. — Старый дорожный паспорт. Первый раз Сетон пересек таможню «Кошачья Задница» в семьдесят девятом году и в том же году отбыл в южные края. Касательно возвращения — неизвестно. Архивы — сплошное болото. Тонуть — тонешь, а выплывешь ли — вопрос. Во всяком случае, ни к одной общине не приписан. — Так… отбыл в южные края. А откуда прибыл, чтобы в эти края отбыть? — Написано — Сакснес. Село в уезде Хелльбу, если мне не изменяет географическая память. Это в Бергслагене. Винге достал часы из кармана и глянул на циферблат — вряд ли можно выказать намерение уйти более красноречиво. — Погодите… — Блум взял его за рукав. — Должен признаться, что не вполне понимаю, какую пользу вы собираетесь извлечь из этих сведений. Сетон и сейчас в Стокгольме, в этом мы можем быть уверены. Таможни предупреждены. Тем более описать его внешность труда не составляет, имя написано на физиономии. — Когда вы в последний раз были на таможне, Исак? Не припомню случая, чтобы видел трезвого таможенника. Либо пьян, либо шлепает картами в будке. И уж во всяком случае, не ставит полицейские нужды выше собственных. Я сделал все, что мог, чтобы найти его убежище, — никакого результата. Либо он прячется лучше, чем я могу предположить, либо уехал. Денег у него вряд ли много, если и были, должны кончиться. А куда деться человеку без денег? Только в родные края, в надежде, что прокормят, — кровные связи накладывают определенные обязанности. — И ради этой соломинки вы решаетесь на путешествие? — Я уже полгода пою вам одну и ту же песню, Исак: вы его недооцениваете. Не понимаете, на что он способен. Вы никогда не видели превратившегося в растение Эрика Тре Русура с пробитой головой на стуле с дырой в сиденье, не видели запачканную кровью люстру. |
