~~~

С секретера

Лоренцо Ди, инж.

Баден-Баден-у-Моря

Калифорния

15 октября 1940 г.

Профессору Чарльзу Грину

Университет Бригама Янга

Корпус Джозефа Смита

г. Прово

Дорогой Профессор Грин,

Благодарю Вас за присланный мне экземпляр Вашей книги о моей матери. Я тотчас же взял ее с собой на мою скамью обозрения, чтобы начать читать. День был тих и ясен, солнечное сияние над совершенно гладким океаном, но ни следа моих старых друзей. Несколько полных часов до заката, и к наступлению ночи, вернувшись к себе в кабинет, под немолчный шум океана в ушах, я закончил читать ваш том. Прежде всего разрешите мне выразить свое восхищение и хвалу. Вы — прекрасный ученый… нет, Вы отважный ученый — потому что, как мне представляется, Вы смело раскрыли роль полигамии в истории Вашей Церкви. Мне лишь очень прискорбно видеть, если я правильно понял из Ваших несколько загадочных примечаний, что руководство Церкви закрыло Вам доступ ко многим важным документам. Это было бы смешно, если бы вопрос не был таким серьезным. Я уверен, настанет время, когда они полностью откроются честному ученому. И мне остается лишь сожалеть, что этим честным ученым не оказались Вы. Вы правы: пятьдесят лет — долгий срок. Однако Вы также и не правы: пятьдесят лет вообще никакой не срок. Вероятно, нужно, чтобы прошло еще пятьдесят лет, чтобы лидеры Церкви, кто бы они ни были, смогли сказать миру: «Вот факты, такова наша история, нам нечего скрывать».

Сам я был бы менее чем открыт и откровенен, если бы не признался Вам в том разочаровании и горе, что овладели мною, когда я закрыл Вашу книгу. С получения Вашего первого письма я постоянно носил в душе неутолимую надежду, что Вы займетесь загадочной судьбой моей матери. Тяжко было обнаружить, что она не играет вообще никакой роли в Вашем повествовании после Манифеста 1890 года. Она действительно прекратила свой Крестовый Поход, поскольку верила, что многоженство было вырвано с корнем. Но правда и то, что она вернулась на лекционную трибуну в первые годы нашего века, как только увидела, что полигамия фактически продолжает тайно существовать среди мормонов или — как протест — среди Первых. Согласен, ее роль отныне не была уже столь значительной. Я вовсе не критикую Ваш научный подход. Вовсе нет, я лишь выражаю сыновнее сожаление о матери. Должен признать, что с начала нашей с Вами переписки самым большим моим опасением было, что после многих Ваших усилий и исследований вы будете знать о ее судьбе не более того, что уже известно мне самому, то есть, можно сказать, почти ничего. И вот, закрыв Вашу книгу, я осознал, что так оно и случилось. Я не возлагаю на Вас никакой вины за это, я просто признаюсь в своем горе. Я — сын, потерявший мать во всех смыслах этого слова.

Я ранее не говорил Вам об этом, так как не хотел, чтобы мой пессимизм или моя личная заинтересованность как-то окрашивали Ваше исследование. И все же мне следовало открыть Вам, профессор Грин, в моем первом письме кое-что об отношениях, сложившихся между мною и мамой. Если бы я это сделал, Вы были бы лучше вооружены для того, чтобы разглядеть мои предубеждения, которых я — как мне хочется думать — вовсе не культивирую, но, разумеется, все же культивирую, как всякий нормальный человек, и виноват в этом, как все мы, а может, и еще больше. Я утаил от Вас важную информацию, и в этом поступке я был эгоистичен, вероятно столь же эгоистичен, как те церковные архивисты, согбенные и поседевшие от постоянной осторожности, что отказали Вам в праве прочесть пропылившиеся документы, которые могли лишь высветить истину.

К тому времени, как я обосновался в Калифорнии, между мной и матерью возникло отчуждение. Причиной этому послужили разговоры о моей жене, Розмари. Точнее, о ее религии. Среди многих белых пятен в знаниях моей матери было и то, что она сбрасывала со счетов католицизм и всех католиков считала суеверами.