Виолончель сменило фортепиано, полетели легкие, звонкие, как колокольчик, звуки, складываясь в мелодии, напоминающие рябь на воде. Свон слышала, что у Дебюсси был птичий мозг, и она насвистывала, повторяя его фразы, стараясь угадать, что последует дальше. Это было трудно. Она прекратила.

— Очень красиво.

Варам сжал ее руку.

— Хотел бы просвистеть это с тобой, но не могу.

— Почему?

— Мне это трудно запомнить. Когда я это слышу, всегда удивляюсь. Я хочу сказать, что узнаю мелодию, я слышал ее десять тысяч раз, но только внутренним слухом — просвистеть эти мелодии по памяти не могу, они слишком… слишком неуловимы, вероятно, или чересчур изящны. Неожиданны. И словно не повторяются. Послушай — это как будто новая вещь.

— Прекрасно, — сказала она и просвистела другой соловьиный напев.

Много позже он выключил музыку. Тишина была невероятно огромной. Свон снова услышала свое дыхание, биение своего сердца. Оно билось двойными ударами, чуть быстрее обычного, но больше не частило. Успокойся, снова приказала она себе. Ты в космосе, но тебя спасут. А пока ты здесь, с тобой Варам и Полина. Это мгновение, по сути, ничем не отличается от других. Сосредоточься и не волнуйся.

Возможно, описывать что-либо «как это» или «как то» значит всего-навсего втыкать булавки в доску-органайзер воспоминаний, — этакие булавки с бабочками в коллекции энтомолога. Это не обобщение, как может показаться, а просто крупица понимания. Действительно ли Варам говорил то, что она помнит, когда пытается пересказать его слова? Он был «как то», он был «как это» — она, в сущности, не знает. Человек производит впечатление на других, и только. Мы не слышим, что люди думают, мы слышим лишь, что они говорят; это капля в океане, прикосновение через пропасть. Рука, держащая твою, когда плывешь в черном пространстве. Такая малость! Нельзя достаточно хорошо узнать другого. И вот говорят: он такой, а она такая, и называют это личностью. Предположительно высказывают суждение. Но это только догадка. Нужно годами разговаривать с человеком, чтобы твоя догадка имела хоть какую-то ценность. И даже в этом случае нельзя быть уверенным.

Когда я с тобой, мысленно говорила она Вараму, пока они в ожидании плыли вместе, держась за руки, — когда я с тобой, я чувствую легкое беспокойство; мне кажется, меня оценивают и признают недостойной. Не такой, какая должна тебе нравиться; я нахожу это обидным и в большей степени, чем обычно, веду себя как эта часть меня. Хотя хочу, чтобы ты думал обо мне хорошо. И одновременно это желание злит; таким образом, я противоречу себе. Почему мне не должно быть все равно? Тебе ведь все равно.

И однако тебе не все равно. «Я люблю тебя», — сказал ты. И (вынуждена была признаться себе Свон. ей хотелось, чтобы он так чувствовал, когда они вместе. Если это любовь, это желание чувства, которое она не может понять, даже испытывая его. Потому люди иногда считают это безумием? Слова те же, даже чувства те же, но между словами и чувствами проскальзывает что-то такое… трудно проследить… Желание знать, быть известной, чтобы тебя считали тем, что ты есть, а не тем, чем слывешь. Но вот ты здесь… Трудно не думать, что человек, который любит ее, очень и очень ошибается. Ведь она знала себя лучше всех и поэтому понимала, что их любовь — ошибка. А значит, они глупцы. И в то же время она хотела именно такой неправильной любви. Чтобы кто-то любил ее больше, чем она сама. Любил бы ее вопреки всему, был щедрее и великодушнее к ней, чем она сама. Такой была Алекс. Когда видишь это, чувствуешь это — любовь вне справедливости и правосудия, любовь из щедрости — это вызывает и другие чувства. Какое-то свечение. Избыток.