Заша удивился.

— Мне нравятся «Вознесения». Они помогают развивать генетическое многообразие.

— Оно и так слишком велико. Но дело не в этом. Дело в том, что я захотела заняться другим и занялась.

— Ты стала художником.

— Я всегда была художником. Я просто поменяла материал. Нет, даже не так. Только подумай… Послушай, Заша, я просто живу, как человек. Ты отказался от таких возможностей, но это не сделало тебя в большей степени человеком, ты просто деградировал. Я захожу не так далеко, как некоторые. У меня нет третьего глаза, и я не ломаю ребра, когда у меня оргазм. Я только…

— Только что?

— Не знаю. Пробую делать то, что кажется полезным.

— И тебе это что-то дало?

Свон сидела в темноте где-то в Нью-Джерси. Снаружи было открытое небо Земли.

— Нет. — Долгая пауза. — В сущности, если хочешь знать, я делала вещи гораздо худшие, ты об этом не знаешь.

Заша смотрел на нее.

— Не уверен, что хочу знать.

— Ха-ха! А Алекс все знала, как мне теперь кажется, ведь я делилась с Мкаретом.

— Он не стал бы автоматически делиться с Алекс.

— Я не запрещала.

— Что ж, — сказал Заша. — Допустим, она знала. Что-нибудь хуже разума животных? Хуже квакома в твоем черепе? Неважно, я не хочу знать. Но, может, Алекс хотела знать и располагала средствами…

— Которые мне не доверяла?

— Которые ей нужно было держать при себе. А тут ты, своего рода гибрид.

— Я не гибрид!

Негодование усилило боль в ребрах. Помимо того, что Свон горевала об Алекс — теперь она еще и немного сердилась на нее.

— Ну, кажется, ты сама говорила, что в тебе много намешано, — заметил Заша. — За те годы, пока мы жили вместе, ты пять или шесть раз вмешивалась в работу своего мозга, у тебя в голове кваком — тогда это было модно.

— Да, да.

— Сама подумай!

Свон поставила чашку на стол.

— Пожалуй, пойду прогуляюсь.

— Хорошо. Не заблудись. Я приготовлю что-нибудь, пока ты ходишь. Скажем, через сорок пять минут.

Свон вышла из хижины.

На улице она сбросила туфли, сунула их в карман, зарылась пальцами ног в землю и пошевелила ими. Перегнулась в поясе, как танцовщица, и впилась пальцами в почву, потом поднесла руки к лицу и вдохнула. Земля, лучшая амброзия. Запах плесени и грибов.

Солнце уже зашло. Асфальтированная дорога шла мимо болота, зеленого с желтым; ветер шумел в камышах. Свон шла по обочине, любуясь болотом и небом. За дорогой под деревьями стояли какие-то ветхие здания. Еще дальше — квартал старых жилых домов. Кричали лягушки. Свон уселась на краю болота и увидела почти под собой черные точки, наполовину погруженные в воду. Хриплый лягушачий хор. Она послушала, глядя на камыши под ветром, и вдруг расслышала, что лягушки вызывают сородичей и откликаются. Если одна лягушка прохрипит «горе», все остальные вверх и вниз по дороге, насколько она может слышать, вторят ей, пока после недолгой паузы лягушка не прохрипит «хворь», тогда остальные снова какое-то время повторяют это. Потом лягушка произнесет «клистир», и другие подхватывают; они словно разговаривают с нею, как греческий хор, превращенный в лягушек. Так много «клистиров», так много «хворей»! Сидевшая ближе всех к Свон лягушка время от времени просоединялась к хору: раздувала горло, потом квакала.