|
О, могучая упала звезда! О, тени ночные! О, слезная горькая ночь! О, сгинула большая звезда! О, закрыл ее черный туман! [У. Уитмен. “Памяти президента Линкольна. Когда во дворе перед домом цвела этой весною сирень” (пер. К. Чуковского).] И так полчаса. – Ампаро, а вдруг сцену с тобой вырезали? – поддразнил Боз. На него дружно зашикали. Он сказал вслух то, о чем каждый думал про себя. – Все может быть, – сумрачно произнесла Ампаро. – Подождем, увидим, – посоветовала Крошка; как будто были еще какие-то варианты. “Пфицеровский” лэйбл померк, и снова возник Дон Херши с бородой, как у Санта-Клауса, хрипло рокоча новый безразмерный стих: Неощутимую сущность мою я вижу всегда и во всем. Простой, компактный, слаженный строй, – пускай я распался на атомы, пусть каждый из нас распался, – мы все – частицы этого строя. Так было в прошлом, так будет и в будущем. Всечасные радости жизни – как бусинки в ожерелье – при каждом взгляде, при каждом услышанном звуке, везде, на прогулке по улицам, на переезде реки... [Здесь и до конца главки – фрагменты стихотворения У. Уитмена “На бруклинском перевозе” (пер. В. Левика).] И так далее, бесконечно, пока камера витала над улицами, над водой и приглядывалась к обуви – потокам обуви, векам обуви. Потом внезапно, словно переключили канал, опять был 2026 год, и самый обычный народ толпился в павильоне на причале Южного парома. Ампаро съежилась в тугой-тугой мячик, вся внимание. – Вот оно, сейчас. Перекрывая все, раскатисто звучал голос Дона Херши: Ничто не помеха – ни время, ни место, и не помеха – пространство! Я с вами, мужчины и женщины нашего поколения и множества поколений грядущих, И то, что чувствуете вы при виде реки или неба, – поверьте, это же чувствовал я, И я был участником жизни, частицей живой толпы, такой же, как всякий из вас, Как вас освежает дыханье реки... Камера смещалась вдоль толпы – говорливой, улыбчивой, жестикулирующей, заполняющей паром, – то и дело тормозя, чтобы выхватить крупным планом какую-нибудь деталь: руку, нервно теребящую манжет, реющий на ветерке желтый шарф, определенное лицо. Ампаро. – Вот я! Вот! – взвизгнула Ампаро. Камера не двигалась. Ампаро стояла у ограждения и задумчиво улыбалась (улыбки никто из смотрящих не узнал). Дон Херши тем временем спрашивал, понизив голос: Так что же тогда между мной и вами? Что стоит разница в десять лет или даже в столетья? Ампаро глядела – и камера глядела – на шуструю водную рябь. Сердце Крошки расплескалось, как мешок мусора, сброшенный с крыши высотного здания. Все до единой вены ее струили чистую зависть. Ампаро была такая красивая, такая юная и такая, черт бы ее побрал, красивая, хоть умри. Часть II. Разговоры 12. Спальня (2026) В плане здание представляло собой свастику с лучами, развернутыми против часовой стрелки, как у ацтеков. Квартира Хансонов, 1812, располагалась посередине северо-западного крыла с внутренней стороны, так что из окон открывался вид на сектор аж в несколько градусов непрерывной юго-восточной панорамы – крыши, крыши, крыши, вплоть до массивного, без единого окна, мегалита “Купер Юнион”. Сверху: синее небо, а в нем облака, инверсионные следы джетов и дым, клубящийся из труб домов 320 и 328. Правда, чтобы насладиться видом, надо было стоять у самого окна. С кровати Крошка видела однообразные вертикали желтого кирпича и ряды окон, монотонность которых нарушалась занавесками, ставнями и жалюзи, кто во что горазд. |
