— Нет, полиции мы вас выдавать не собираемся, — улыбнулся лысый. — Нам надо уладить с вами кое-какие дела, мистер Ханней. Вы так много знаете, но актер вы все-таки посредственный.

Сказано это было как-то уже слишком самоуверенно, и я заподозрил, что у него оставалось еще небольшое сомнение на мой счет.

— Да хватит вам резину жевать! — взорвался я. — Два дня полицейские ищейки гоняются за мной из-за того, что я взял в разбитой машине деньги. Да провались все пропадом! Вяжите меня, выдайте полиции! Мне теперь все равно.

Мне показалось, что лысый колеблется.

— Будьте добры, расскажите мне, что вы делали в течение последних трех дней? — спросил он.

— Ты даешь, начальник, — сказал я. — Я не жрамши два два., а тебе рассказы рассказывай. Ты бы лучше покормил меня, начальник.

Должно быть, на сей раз я убедил его. Он махнул рукой, и одни из молодцов ушел и вскоре вернулся со стаканом пива и куском пирога. Естественно, я накинулся на него с жадностью, чавкая и сопя, как и подобает Неду Эйнсли. Как бы невзначай, лысый, вдруг заговорил по-немецки, но я сделал вид, что ничего не понял.

Я рассказал, что плавал матросом на одном торговом судне. Неделю назад судно приплыло из Архангельска в Лейт, и я был списан с корабля за пьянку. Денег у меня не было и я пошел пешком в Вигтаун, где живет мой брат. И вот однажды я увидел большую машину, которая свалилась в овраг. Я пошел посмотреть, нет ли там чего, и нашел на сиденье три соверена и еще один на полу. Когда я после этого зашел в булочную, то женщина, увидев монету, закричала: «Полиция! Полиция!» Я убежал, но вскоре полицейские чуть было не схватили меня, когда я умывался после сна в ручье. Пришлось бежать, оставив им куртку.

— Вот так-то, начальник, — закончил я. — Если бы вы нашли эти деньги, к вам бы никто не придрался. А на бедного Неда всегда все шишки валятся.

— Здорово врете, Ханней, — ухмыльнулся лысый.

— Ну ты и дурак, начальник, — заорал я. — Я ведь тебе сказал, что я Нед Эйнсли, что не знаю никакого Ханнея. Чего ко мне пристал, как банный лист к заднице? — И тотчас же сбавил тон и опять жалостным голосом заканючил: — Спасибо, что покормил, начальник. Отпусти ты меня теперь, Христа ради?

Я заметил, что лысый почти готов мне поверить.

— К сожалению, немедленно я этого сделать не могу. Если окажется, что вы тот, за кого себя выдаете, то уйдете отсюда целым и невредимым. В противном случае, ваши прекрасные глаза не увидят больше белого света.

Он позвонил, и в кабинет вошел слуга.

— Чтобы через пять минут машина была готова, — приказал он. — К обеду я жду гостей. Поставите на стол еще три прибора.

Потом он посмотрел на меня, и — честно признаюсь — у меня душа ушла в пятки. Было в этом взгляде что-то такое холодное, злобное и дьявольски нечеловеческое, что-то похожее на взгляд змеи, что у меня вдруг дрогнули колени и мне захотелось во всем признаться, и прекратить борьбу (я потом решил, что этот человек обладал какими-то особыми психическими свойствами, умел подавлять чужую волю и способность рассуждать), но сцепил зубы и выдержал этот взгляд.

— Ты обязательно проиграешь, начальник, — сказал я. Лысый ничего не ответил и обратился по-немецки к малому с пистолетом, назвав его Карлом: приказал отвести меня и запереть в кладовой до его приезда. Он сказал, что они отвечают за меня головой.

Малый ткнул меня меня пистолетом под ребро, и мы пошли на кухню.

В кладовой было темно хоть глаз выколи. Я стал ощупью пробираться вдоль стены, натыкаясь на какие-то ящики, мешки и бочки. В углу я обнаружил скамью от школьной парты.