Войти – стыдно будет сейчас, не войти – будешь стыдиться вечно. Закусив губу, как когда-то в детстве, Мика приложила ладонь к двери, ведущей в дом Кая.

Глава 3

Кай с трудом привстал на колени на своем убогом ложе – подобранной им походной циновке, едва позволявшей вытянуть ноги. Вернувшись днем, он рухнул на нее и, не в силах даже обработать рану, забылся мертвым сном.

Боль в спине разбудила его каких-то два или три часа спустя, судя по тому, что солнце еще не зашло. И хорошо – проваляйся он так подольше, наверное, и встать бы не смог, весь одеревенев.

Он съел несколько онигири – прессованных шариков из риса, оставленных ему носильщиками и крестьянами, которые отвели его домой. Немного подкрепившись, он смог хотя бы сходить за водой к ручью и развести огонь.

Механически повторяя ставшие привычными за много лет действия, Кай поставил котелок с водой на решетку из костей и оленьих рогов и стал разбирать пучки лекарственных трав, хранившихся в отдельных корзинках. Когда вода согрелась, он отлил немного, чтобы было чем смыть присохшую кровь и грязь, и бросил в котелок травы. Оставалось надеяться, что снадобье поможет.

Конечно, лучше было бы вернуться в замок. Однако правда о смерти кирина – вся правда – мучила его куда сильнее, чем боль от раны. Не пошел, и не пошел. Обойдется собственными силами – раньше ведь обходился.

Сняв наконец едко пахнувший отвар с огня, Кай вылил туда почти целиком маленький кувшинчик сакэ – для обеззараживания. Остатки, чтобы приглушить боль, выпил одним глотком – вкус ему никогда не нравился. Дешевое рисовое вино обожгло желудок. Осторожно вытащив руки из рукавов кимоно, Кай оставил его болтаться на поясе и занялся ранами.

Состав из мха и глины, которым он наспех замазал самую глубокую рану, чтобы остановить кровь, долго не продержался. Следуя пешком за конными самураями, торопившимися вернуться в Ако, Кай едва успевал переводить дух, на раны же времени и вовсе не оставалось.

К сегодняшнему утру он сильно отстал и едва держался на ногах, то и дело оступаясь и падая. И хоть его спутникам – загонщикам и носильщикам – самим приходилось несладко, несколько человек возвращались за ним, помогали подняться. Они явно были куда больше благодарны его чутью следопыта, чем самураи, которые, даже не заметив, что главный ловчий серьезно ранен, ускакали далеко вперед.

Часть из них и вовсе желала, возможно, чтобы он не выжил, – это Кая нисколько не удивило бы. Поражало иное – крестьянам, едва знавшим его, и без того обремененным тяжким грузом, оказалось не все равно, будет он жить или умрет. Он чувствовал себя в долгу перед ними. Может, смерть кирина хотя бы немного оплатит его.

Кай взял в руки расколотое зеркало, которым пользовался, когда обрезал волосы. Он не стригся коротко – ему ненавистно было само воспоминание об обритой в детстве голове, покрытой шрамами. Но и отпустить волосы, собирая их в пучок на макушке, он не мог – какому-нибудь пьяному самураю этого хватило бы, чтобы снести голову наглецу, осмелившемуся изображать из себя фигуру более высокую, чем на самом деле.

Каждый раз отражение в зеркале напоминало Каю, кто он и откуда, и давало лишний повод не запускать непослушные волосы – длинные пряди, выгорая на солнце, начинали отливать предательской рыжиной, и впрямь как у демона.

Со вздохом он отвел зеркало от лица и поднял его кверху, пытаясь разглядеть нанесенную кирином рану, однако истерзанное тело мешало извернуться так, чтобы снять засохшую корку смоченной в отваре тряпицей и в то же время видеть, что делаешь. С каждой попыткой приходила дикая боль.

Кай прошипел сквозь зубы ругательство, потом уселся, скрестив ноги, на подстилку и заставил себя расслабиться. Глубоко дыша, собрал всю свою волю и вновь поднял зеркало над головой. Если хочет выжить – он это сделает, преодолев телесную немощь.