Нельсон скучает от бездеятельности и уже в открытую мечтает о скорейшем возвращении в Англию. Но Адмиралтейство все еще не доверяет дипломатам и боится грозного российского флота, а потому отзывать британские корабли с Балтики не собирается.

— Сколько можно находиться в состоянии, когда нет ни войны ни мира, причем первое уже невозможно, а второе только вопрос времени! — злился Нельсон.

Он пишет в Лондон одно письмо за другим, объясняя, что на Балтике ему уже делать нечего. Но Адмиралтейство продолжает молчать. Тогда Нельсон решает прибегнуть к своему старому трюку и притвориться больным. Теперь он пишет слезные письма уже лично лордам Адмиралтейства, но те тоже хорошо знают Нельсона, а потому все его стенания пропускают мимо ушей. А чтобы Нельсон и впредь не слишком "болел", лорды решают назначить его главнокомандующим Балтийским флотом Британии.

Вице-адмиралу Паркеру было велено собирать вещи и отправляться домой, где ему уже приготовили почетную и спокойную береговую должность. Паркер этому решению Адмиралтейства был весьма рад. От службы старый адмирал уже давно устал, тем более что преклонный возраст не позволял ему надеяться на дальнейшее продвижение по служебной лестнице. Кроме этого, Паркер был очень богат, а дома его ждала юная жена. В несколько дней Паркер передал все дела Нельсону, пожелал ему всяческих удач и отбыл в Англию.

Теперь Нельсон стал главнокомандующим, облеченным всей полнотой власти. Для молодого вице-адмирала синего флага такое назначение было весьма почетно, ведь на этом посту можно было дослужиться и до полного адмирала. Нельсон впервые становился полновластным руководителем целого флота на огромном морском театре. Он мог единолично планировать морские операции и осуществлять их. Казалось бы, что теперь-то Нельсон должен благодарить судьбу. Но не тут-то было! Вице-адмирал уже расхотел быть главнокомандующим. Он определенно всем недоволен, а его мнительность граничит с душевным расстройством.

Из письма Нельсона Эмме Гамильтон: "Мне пришло в голову, дорогой друг, что за последние несколько дней один из твоих портретов сильно побледнел, и это внушило мне беспокойство. Надеюсь, что ты Божией милостью здорова и ничто не заставит тебя ко мне перемениться. А если это произойдет, то мне станет безразлично, когда покинуть этот мир — мир безрассудства и глупости. Впрочем, зачем так думать? Поскольку я тебе верен, мне кажется, я заслуживаю взаимности. Без дружбы наша жизнь была бы убогой, а найти настоящего друга так трудно, что искать — бессмысленно. Но если уж кто-то нашел друга, его нужно лелеять, как экзотическое растение".

Теперь целыми днями Нельсон слонялся по кораблю, изводя капитанов своим ворчанием:

— Держать меня здесь — чистое убийство! Я не могу больше выдерживать этот промозглый север и никогда не согласился бы служить здесь даже за титул герцога и пятьдесят тысяч фунтов годового дохода!

— Все правильно, ваша светлость! В этой дыре могут плавать только русские медведи! — поддакивали капитаны.

— Все знают, что у Ревеля я шесть часов провел на ветре в шлюпке! А потому теперь у меня настоящая чахотка! — продолжал жаловаться Нельсон.

О том, что Нельсон проторчал подле Ревеля шесть часов в шлюпке, знал уже весь английский флот, как и то, что торчать в этой шлюпке ему было абсолютно незачем и проделал все это Нельсон с одной-единственной целью, чтобы заболеть и отъехать в Англию.

— А что говорят насчет чахотки врачи, ваша светлость? — заботливо интересовались капитаны.

— Что они понимают! Знаете ли вы, что случится, если меня не уберут отсюда? — вопрошал Нельсон страдальчески.