— Он все время жульничает.

— Врет! Разве моя бита касается линии?

Спорщики, затаив дыхание, в тревоге ждали решения. Вдруг оглушительный взрыв хохота привлек внимание всей группы.

Дети оглянулись и увидели на скамейке у ворот, недалеко от того места, где происходила игра, огромного, толстого, бородатого привратника, корчившегося в приступе безудержного смеха. Его ливрея указывала на то, что малый имеет право на кое-что получше, чем звание простого дворника. И в самом деле он — «охранник входа» во дворец министра юстиции и смотрит на себя несомненно тоже как на главу немецкой магистратуры.

— Нет! Нет!.. — бормотал он, задыхаясь от смеха. — Это до того смешно! Никогда бы я не подумал, что эти голопузые заставят меня так веселиться!

Затем, немного успокоившись, привратник заявил:

— А теперь проваливайте и как можно скорее. Не позволяется всяким грязным маленьким негодяям пачкать тротуар его превосходительства министра юстиции…

— Что он говорит? — шепотом спросили девочки.

— Он не стоит того, чтобы на него обращали внимание… Это хам, который думает, что он пан, — развязно закричали в ответ мальчишки.

— Хам?!

Швейцар с изумлением повторил это слово. Хам!.. Какие-то босяки осмелились так назвать его — его, самого важного и великолепного швейцара на самой важной улице Берлина, главнейшего из городов мира… Его, живущего у самого порога дворца одного из министров и напротив дома императорского канцлера! Ведь напротив дворца Фемиды как раз находился 74-й номер, этот знаменитый «74-й», который заставляет трепетать всех чиновников, всех военных, всех штатских!.. «74-й», который на народном жаргоне стал синонимом самого канцлера — этого всемогущего существа, правящего всей политикой Германии.

Толстяк сделал шаг по направлению к своим оскорбителям. Этого одного будет достаточно, чтобы обратить их в позорное бегство. Как бы не так! Позабыв о ссоре перед лицом общей опасности, они торопливо собрали камешки и приготовились бомбардировать швейцара.

— Целься в нос!

— Ладно, по пфеннигу за каждое попадание!

Швейцар счел более соответственным своему достоинству убраться восвояси, добрался до своей комнатки, где и повалился в кресло, бормоча:

— Наглость народа не имеет границ! Социал-демократия прорвет все плотины, если император не решится встать на сторону своих вернейших слуг.

Но каково бы было негодование представительного цербера, если бы он мог теперь видеть тех, которым уступил поле битвы!

Компания хором хохотала.

— Эй, Джо, — сказал вполголоса один из игравших, — джентльмен убрался-таки наконец. Он нас порядочно стеснял.

— А не думаете ли вы, мистер Триль, что он может еще вернуться? — так же тихо спросил другой.

— Нет, нет… Он опасается за свой красный нос…

Это рассмешило девочек. Но брюнетка погрозила пальчиком тому, кто откликался на имя Триля.

— Ох, Триль, так не говорят джентльмены!

— Простите, мисс Сюзанн! Я говорю на языке, соответствующем моему званию. Ведь я бродяжка, «уличный воробей», который следит за дворцом канцлера.

— И вы, как всегда, — очень добрый и веселый воробушек, — пробормотала маленькая подруга Сюзанн.

— Китти права! — подтвердил Джо, довольный, что может заступиться за того, кто завербовал его в Лондоне.

Может быть, Сюзанн и возразила бы что-нибудь на это, но Триль опередил ее:

— Во всяком случае, мы должны исполнять данное нам поручение.