Доктор грустно смотрел на собеседника, по щекам которого текли слезы.

— И вы уступили?

— Ах, что мои страдания, если она благодаря такой уступке согласилась жить? Вскоре Краш был возведен в дворянское достоинство, и посыпались на него денежные щедроты…

Вдруг Берский удивленно посмотрел на доктора.

— Не знаю, но мне кажется, что я угадываю вашу затаенную мысль. Вы, быть может, думаете, что вся эта сцена была предусмотрена, заранее рассчитана, чтобы вновь сделать знатной разбогатевшую Маргу?..

Авиатор хранил молчание. Но его серьезное лицо подтверждало данную мысль.

Профессор разрыдался. Прерывающимся голосом он прошептал:

— Неужели она разыграла со мной комедию? Ну, тем хуже… А я все-таки люблю ее по-прежнему. Она стала жертвой этого человека… Пощадите же ее!

— Я уже пообещал вам.

— А если вы победите, друг мой, и если встретите Маргу, скажите ей: «Ваш отец разоблачен и предан общественному порицанию; вы оказались совершенно одинокой. Свет вас оттолкнет… Ну а там, в Познани, обожающий вас бедный человек всегда ждет вашего возвращения!»

Во власти нежности и благородного самоотвержения Берский с поседевшими до срока от скорби волосами внезапно преобразился.

Доктор, растроганный, обнял своего собеседника, ощущая, что их исстрадавшиеся сердца бьются в унисон.

Близился рассвет. Новые друзья расстались. Аэроплан растворился в небесной мгле.

Только через час полицейские ворвались в жилище профессора Берского. Легко представить себе досаду этих субъектов, когда их встретил сам хозяин, отсутствие которого они рассчитывали установить.

XIX. В Праге

Что же произошло после ошеломляющего приключения на Билинском аэродроме, необъяснимого даже с точки зрения профессионалов?

Потрясенные зрители разъезжались по домам.

Одни возвращались обратно в Берлин и германские города, другие держали путь к Вене и разным местам Австро-Венгрии.

Его Императорское Величество не вернулся в Бург, свой старый венский замок, а отправился в Прагу, старинный чешский город, который раскинулся своими дворцами, богатыми зданиями, высокими башнями, колокольнями и лачугами по берегам Влтавы. Там одним из первых он вызвал к себе генерал-инспектора армейской сыскной службы.

— Приказываю вам, генерал, срочно отправить в Берлин план преобразования всей сыскной службы нашей армии.

Военный замялся.

— Но, государь, что подумает германский рейхсканцлер… Мы покажем…

— Что твердо решили указать этому высокому сановнику на желание нашего государства иметь и на будущее необходимые сведения, не прибегая к помощи грабителей… Вы это имели в виду, не правда ли?..

— Именно, Ваше Величество!

Император остался в рабочем кабинете один.

Он медленно подошел к письменному столу, украшенному фигурками из бронзы, и, опустившись в кресло, принялся за текущие дела.

Восьмидесятилетний правитель работал обычно по ночам: синий карандаш быстро подчеркивал, выбрасывал и добавлял слова в тексте докладов.

Вдруг он поднял голову и оглянулся с изумленным видом.

— Что такое?

Ему почудился необычайный шум: точно сухой удар по стеклу в ближайшей оконной раме от того места, где он сидел. Император слегка пожал плечами, улыбнувшись своей разыгравшейся фантазии.

Мыслимо ли, чтобы могли стучаться таким образом в одно из окон верхнего этажа. Разве летучая мышь, ночная охотница, увлеченная беспорядочным разгоном, натолкнулась на темный стеклянный квадрат?

Его Величество снова прислушался…

На этот раз сомнений не было — в окно стучали!

За портьерой послышался не один, а два удара.