Корабль отдыхал приблизительно пятнадцать минут, когда Мири вернулась на мостик. Волосы у нее все еще были распущены и не высохли после ванны.

– Я вас приветствую, звездный капитан, – сказала она спине Вал Кона, надеясь, что ее высокий лиадийский значительно улучшился.

– Энтранзиа волекта, шатрез, – рассеянно пробормотал он, глядя то на пульт, то на навигационный комплекс.

Мири прошла к столу для карт. Стараясь не дотронуться до молчащей омнихоры и гитары, она поставила на столешницу сыр.

– Как я могу, – вопросила она, доставая нож, – выучить высокий лиадийский, если ты упорно отвечаешь мне на низком?

– А я так делаю? Наверное, у меня проблемы с акцентом.

Она подняла брови.

– Похоже, у тебя вот-вот испортится настроение, друг.

Он откинулся назад, скользя пальцами по пульту и глядя на комплекс.

– Обычно меня считают выдержанным, – тихо сказал он. – Но, конечно, меня еще ни разу не испытывали в таких суровых условиях.

Она рассмеялась и отрезала себе кусок сыра.

– Испортится, и еще как. Сарказм! Я не виновата, если ты забыл свой родной язык.

Он ввел еще две поправки и встал из-за пульта, а потом перешел к столу. Она отхватила кусок сыра и протянула его на кончике ножа. Вал Кон взял сыр и сел на скамью рядом с омнихорой, поставив одну ногу на сиденье.

– Спасибо.

– Не за что. – Она отрезала кусок и себе и уселась верхом на вторую скамью. – А что ты тогда сказал?

Он выгнул бровь.

– Разве корни так различаются?

– О, «большой привет» я поняла, но там было еще слово – ша…

– Шатрез, – пробормотал он, откусывая сыр.

– Правильно. Что это значит?

Он закрыл глаза и чуть нахмурился. А когда снова открыл, то тихо вздохнул.

– Песня сердца? – Он покачал головой. – Не совсем то, но похоже.

Она моргнула и поменяла тему разговора.

– На скольких языках ты говоришь?

Он доел сыр и отряхнул руки.

– На том же уровне, на каком я владею земным, – на пяти. Я знаю еще десять настолько, чтобы попросить еду и ночлег. И лиадийский. И торговый.

– Так много? – Она покачала головой. – И на земном ты говоришь лучше, чем большинство тех, для кого он родной. Только немного странно, что у тебя нет акцента.

Он переменил положение, потянулся за гитарой и начал возиться с торчащими наверху колками.

– Когда-то у меня был акцент, – пробормотал он, поворачивая колок и дергая струну. – Но когда меня отправили… в командировку… то сочли, что было бы неразумно, если бы я говорил на земном с лиадийским акцентом.

– О! – Она перевела дыхание. – Мой друг, тебе следовало бы бросить твою работу.

– Я над этим думаю.

– А о чем тут думать?

– Как это сделать.

Он дернул очередную струну. Дзынь! Она изумленно воззрилась на него.

– Скажи им, что с тебя хватит, что командировка закончена и ты хочешь снова стать разведчиком. Можешь добавить «пожалуйста».

Блямс!

Он покачал головой, прислушиваясь к вибрирующей струне.

– Они ни за что на это не согласятся. Я прожил слишком долго, узнал слишком много, до слишком многого додумался сам.

Буме!

– Тебя убьют?

Мири явно в это не поверила, и он особенно оценил то, что она постаралась, чтобы ее голос прозвучал совершенно прозаично.

Он быстро провел пальцами по струнам у порожка и поморщился от получившейся какофонии.