«Дорогая Лили! Как это на тебя похоже: свалиться с неба так неожиданно и не предупредить нас!» — смеялась мама.

Обе сестры поцеловались, замерев на мгновение в объятиях друг друга, как бы прокладывая мост через огромную пропасть, разделяющую их, — пропасть, которая образовалась из-за разницы в их образе жизни и общественном положении, — хотя в то время Гардения еще не понимала этого.

Гардения часто после той встречи размышляла о красоте тети Лили, о ее утонченном лице, закрытом специальной вуалью для поездок в автомобиле, спускавшейся с белой шоферской шляпки на светлый пыльник, который защищал ее элегантное платье. Трудно было узнать ту сверкающую красавицу в женщине с изборожденным морщинами лицом, с отекшими, усталыми глазами, которая сейчас была перед Гарденией.

Волосы тети Лили все еще отливали золотом, но оттенок этот стал очень ярким, почти кричащим вместо бледно-желтого, цвета спелой пшеницы. Кожа казалась серой и безжизненной, и, несмотря на то что тетушка была накрыта одеялом, Гардения заметила, что она располнела, шея потеряла гладкость и мягкость линий — та самая шея, которая служила опорой гордой головке, за честь увековечить которую в мраморе боролись скульпторы.

— Гардения, ты выросла! — воскликнула тетя Лили.

— Боюсь, что так, — ответила Гардения. — Мне ведь уже двадцать.

— Двадцать? — Казалось, у тети Лили перехватило дыхание. Прикрыв на секунду глаза, она простонала: — Ивонна! Где мои порошки? Голова болит невыносимо.

— Вот они, ваша светлость.

Ивонна с маленьким серебряным подносом подошла к кровати. На подносе стоял стакан воды и черно-белая коробочка с белым пакетиком.

— Дай мне два, — приказала герцогиня, протягивая руку за водой.

— Вы ведь знаете, ваша светлость, доктор говорит… — начала Ивонна, но герцогиня ее резко оборвала:

— Не имеет значения, что говорит доктор! Когда у меня такие бурные, как вчера, ночи и когда моя единственная племянница приезжает и сообщает, что моя сестра умерла, мне нужно что-то принять. Принеси мне бренди и содовой. Я больше не хочу кофе. Одна мысль о нем вызывает у меня тошноту.

— Хорошо, ваша светлость, — смиренно проговорила Ивонна, что яснее всяких слов выражало ее неодобрение.

— И побыстрее, — добавила герцогиня. — Я не собираюсь ждать весь день. Мне хочется выпить сейчас.

— Сию минуту, ваша светлость, — ответила Ивонна, метнувшись через комнату.

— Двадцать! — повторила герцогиня, глядя на Гардению. — Не может быть. Это невозможно.

— Никуда не денешься, люди становятся старше, тетя Лили, — сказала Гардения.

Тетушка прижала руку ко лбу.

— Увы, это бесспорно, — проговорила она. — Боже! Какой же старой я себя чувствую!

— Мне не хотелось беспокоить вас вчера вечером, — извиняющимся тоном сказала Гардения, — но мне казалось, будет бестактным, если я лягу спать, не сообщив вам о своем приезде.

— Ты сделала все правильно, — одобрила ее герцогиня. — У меня не было возможности уделить тебе внимание. Кроме того, я не думаю, что в твоем платье можно появиться на приеме.

Перед мысленным взором Гардении появилась циничная ухмылка лорда Харткорта.

— Конечно, — робко пробормотала она. — Боюсь, я была одета не для вечера.

— Хотя, конечно, ты в трауре, — сказала тетушка, — но, прости меня за мои слова, это платье на тебе такое старомодное.

— Оно мамино, — объяснила Гардения, — и это все, что у меня есть.