ВСЕ ЕЩЕ УТРО

О сокровищах Менелая. — Воспитанник кентавров. — Ахилл и дочери царя. — Об эфебах и о гоплитах. — Ахилл и Патрокл. — Корабли.

Солнце, давно восставшее на Востоке, успело пройти примерно шестую часть своего дневного полукруга, и, несмотря на занавес из мокрого холста, в гроте становилось все жарче и жарче.

— Да, лето нынче горячее, как пожар в Трое, — сказал Клеон. — Кстати, — хлопнул он в ладони, — Фамария! Хватит нам пить это киприйское вино — кончили об усладах сердечных! Налей-ка ты нам лучше (и разбавь как следует водой) вон того, пилосского: оно кисловато, конечно, однако оно приостанавливает любовные трепыхания и настраивает мысли на серьезный лад... Тебе как, не слишком ли тяжко, Профоенор? Я вот думаю — сейчас мне устроить вавилонский водопад или чуть повременим, подождем, пока солнце не поднимется ближе к зениту?

— Подождем, — сказал Профоенор. — Дальше будет жарче. Лучше прибережем оставшееся.

— В тебе говорит будущий стратег, — отозвался Клеон. — Все они, стратеги, что-то приберегают до худших времен. Все скаредны, как финикийский торгаш!.. Стратеги, ох, эти стратеги, вроде того же Агамемнона! Повидал я их! Уже изнемогли полки, а стратег все еще что-то приберегает... Ладно, ладно, знаю — ты не избрал для себя военную стезю... Никто сегодня ее для себя не избирает... А что будет, когда хлынут орды с Севера?..

— Однако ты прервал свой рассказ, — вставил Профоенор. — Ты, помню, говорил про какие-то похищенные спартанские сокровища. И что же похитил у Менелая Парис? Ну, кроме Елены, разумеется.

— Сокровища?.. — усмехнулся Клеон. — Неужели и ты полагаешь, что одной Елены ему было недостаточно?

Да что, что может быть драгоценнее прекраснейшей из женщин?! Настолько прекрасной, что ее даже прокляла из зависти сама Афродита! Какие-нибудь спартанские серебряные плошки?! Какие-нибудь их доспехи от самого Геракла, якобы сделанные из шкуры Немейского льва и потому воняющие драной кошкой?!..

Настоящих-то богатств в Спарте отродясь не бывало! Чуть заведется пара талантов золота — сразу тратят на учения эфебов и на военные походы! Гермесом готов поклясться — не было к тому времени во дворце у Менелая ничего, кроме прокисшего вина в погребах и той глиняной посуды, которую он сам же вслед за тем так лихо сокрушил.

Почему же, спросишь, Агамемнон о них, о сокровищах, тогда сказал?

На то он и царь царей, наш Агамемнон, что думал обо всем наперед...

Ну посуди сам — стали б наши ахейские царьки просто так воевать за поруганную честь какого-то такого же, как и они, царька?

Да им это даже приятственно — то, что их сосед вдруг оброс рогами!

А вот что не так приятственно — это то, что клятву скрепили именем Зевса: всеми силами помогать спартанскому Менелаю, коль он претерпит какую-либо обиду из-за жены...

Обида очевидна. Стало быть...

Стало быть — спускать на воду корабли, устремляться невесть куда...

А зачем, спрашивается? Ну увенчала Менелая лосиными рогами его жена, — так что ж?! Ты излови эту жену и, как во всех законах сказано, зашей ее в мешок да и швырни со скалы в море! Но сделай это сам, сам, не ставя в известность более никого!.. Он же, Менелай, — даже не сам обратился к другим царям, а от имени брата... Конечно, велик Агамемнон, и велики его Микены — но гибнуть за них!.. За них и за какую-то развратную спартанскую женушку!..

Нет, не зря Агамемнон сказал тем царькам про похищенные сокровища! Сокровища — иное дело, нежели жена: им как-никак, в отличие от жены, цена — вечная.