"Храбрецы" украдкой отступили от девушки — тоже, верно, этот гнев угадали.

Ахилл протянул руку девушке:

— Не плачь, вставай.

Но в Акториде, куда менее разумном, чем его гоплиты, взыграла его неуемная спесь.

— Отойди, Ахилл! — крикнул. — Ступай к своим мирмидонцам, там твое место! — и даже (о боги!) ударил Ахилла по руке: уже не помнил себя.

А вот что вслед за тем произошло, не все сразу и поняли....

Ахилл всего лишь слегка повел другою рукой... Но это была рука Ахилла! — и, как пушинка, шагов на пять отлетел назад Агамемнонов родственник. Нехорошо отлетел — со всего размаху ударился головой оземь. Я уж думал, и дух из него вон...

Нет, в живых остался, — хотя, если б знал, что будет с ним дальше, то, наверно, предпочел бы смерть. Ибо после того удара навсегда лишил его Зевс и движений, и языка, и ума (которого у него и так было немного). Таким — бездвижным, безъязыким, безумным и отволокли Акторида на корабль его "храбрецы".

Позже, я слышал, отослал его Агамемнон в Микены первым же кораблем. И там, в Микенах, он прожил еще лет тридцать, если только кто-то может назвать это жизнью. Ибо все тридцать лет, до самого Тартара, он только и мог что глупо хихикать, пускать ветры и делать под себя. Уж и не знаю, Ахилл в том виноват или впрямь Аполлон так жестоко его наказал за осквернение своего храма.

...Пока же Акторида уносили на корабль, Ахилл помог девушке встать на ноги и сказал:

— Не бойся, больше никто не прикоснется к тебе. Ты свободна... Впрочем, куда тебе идти? Отца твоего больше нет, и города твоего нет, и храма твоего нет... Если хочешь, ты можешь идти на мой корабль, там, клянусь Зевсом, никто не тронет тебя...

Девушка все еще смотрела на него с испугом.

— И я тоже не трону тебя, — прибавил Ахилл. — Ну как, пойдешь на мой корабль?

Она долго смотрела на него и наконец проговорила тихо-тихо:

— Пойду...

Испуг уже сошел с ее лица, и лишь тут я понял, насколько она прекрасна.

Брисеида звали ее.

Да, она была прекрасна, эта Брисеида! Но по-другому, совсем по-другому прекрасна, нежели Елена. Такая красота ни разу не встречалась мне у наших данайских дев, поэтому, к сожалению, не подберу нужных слов. Может быть, у наших певцов имеются подходящие слова.

Эй, почтенные старцы, — окликнул он их, начинавших задремывать, — споете нам что-нибудь про ионийскую Брисеиду?

Те наморщили лбы припоминая, затем один из них под музыку начал выводить:

Юная дева, красой, как весеннее утро...

Робка твоя красота, как дыханье газели...

Робка и вкрадчива,

но даже муж многомудрый

Не устоит перед ней...

— Да, все так, все так! — кивнул Клеон. — Если Елена — даже в юности — своей красотою могла вызвать только желание, то красота этой девушки была совсем иного рода. Красота Елены — это красота благоухающего летнего сада на Кипре, в чертогах Афродиты, проникнутых ее чарами, а красота Бирсеиды (верно спели наши старцы!), она — как красота весеннего утра: робкая, как красота газели, как красота нераспустившегося бутона.

Кто бы знал, что эта робкая (и тем, — снова же верно спели, — особенно опасная для многомудрых мужей), эта целомудренная красота, принесет беду и стольких жизней будет нам стоить!

Впрочем, то вина не ее...

И случится это позже, в самый разгар войны.

Ибо впереди была Троя!..

ПОЛДЕНЬ

Троянский берег. — Переговоры. — Гектор. — Поединок Менелая с Парисом. — Волосы Елены. — Первое поражение.