Уже и двадцатый день наступил, завтра нашим кораблям плыть к троянскому берегу, как заранее было оглашено, — а все еще доносят: не покидал Ахилл своего острова.

Однако отменить высадку Агамемнон уже не мог, иначе пришлось бы ему объяснять всем данайским царям, чего он ждет, признаваться в своем коварстве; делать это наш царь царей не желал. В конце концов, скрепя сердце, он дал повеление грузиться на корабли.

Вот почему тогда, в первом, страшном для нас бою не было с нами Ахилла.

А на другой день еще хуже нам пришлось. Троянцы поняли, что дух наш надломлен, и, хотя их было меньше, чем нас, сами перешли в наступление. Если бы не частокол, которым Агамемнон приказал накануне оградить наш лагерь, клянусь, мы были бы сброшены в море, тем, едва успев начаться, и закончилась бы эта война. И полегло наших при защите частокола едва ли не больше, чем в тот, первый день.

А был еще и третий, и четвертый день. Явно одолевали нас троянцы. Не о богатствах Трои уже помышляли многие наши воины, а лишь о том, как бы уцелеть. Началось дезертирство.

Агамемнон повелел: дезертиров ловить и побивать камнями на виду у всех. Остальным же — мужаться, терпеть и ждать якобы предреченной ему оракулом близкой уже помощи богов.

Ах, не от богов, уверяю тебя, Профоенор, он ждал тогда помощи! А от коварного плана своего, который все еще не был воплощен!

Но то, что ждал — это точно! Ибо не было у него, как у всех нас, обреченности на лице!..

На девятый день осады Трои (боги! да кто кого к этому времени в действительности осаждал!), — на девятый день, быть может, самый страшный из всех, ибо мы тогда потеряли не меньше четырех сотен воинов; — на этот самый девятый день, к удивлению всех, радость была на лице нашего царя. А чему радовался, — всего лишь тому, что приплыла какая-то лодчонка под парусом, коей правил какой-то тщедушный мальчишка-эфиоп в одной набедренной повязке. Однако, едва переговорив с ним, Агамемнон вышел к воинам и возгласил, что подходит к концу пора наших неудач. Еще совсем немного — и ждут нас под стенами Трои одни только славные победы, да такие, что песни о них будут потом слагать!

Помню ропот: уж не на этого ли эфиопского мальчишку возлагает он такие надежды? Уж не вконец ли обезумел наш царь?..

Но я догадывался, в чем дело: мальчишка, верно, передал ему долгожданное известие, что Ахилл со своими верными мирмидонцами отбыл, наконец, на охоту.

Я не ошибся. Минуло еще два дня (унесших, к слову, еще не менее сотни наших воинов) — и к берегу подошел тот кораблик, посланный когда-то Агамемноном за Брисеидой. Оттуда сошли его люди, и вели они за собой девушку, накрытую покрывалом, чтобы никто не увидел ее лица. Я сразу же понял: Брисеида!

Агамемнон приказал немедленно соорудить шатер, отвести туда девушку и выставить вокруг шатра охрану из ста пятидесяти лучших гоплитов.

Ах, не помогли бы и эти сто пятьдесят, если бы Ахилл со своими мирмидонцами нагрянул в тот же день!..

Однако Ахилл обычно возвращался с охоты лишь через два дня, и корабль его был не столь быстроходен, так что покуда наш царь не слишком-то опасался.

Уже на другое утро девушку снова посадили на корабль, и тот куда-то поспешно отплыл — видимо, в сторону какого-то известного лишь его гребцам и самому Агамемнону островку.

А что же Ахилл, что же наш Ахилл?! Что творилось в разуме его, когда, вернувшись с охоты на остров, он там не застал своей возлюбленной?!

Нет, не могу представить! Возможно, рапсоды сумели как-то себе вообразить все это...

Эй, почтенные старцы, про это у вас какие-нибудь песни есть?

Слепцы призадумались, о чем-то перемолвились между собой и наконец запели:

Сокол вернулся в гнездо — не застал соколицы.