Ах, если бы, если бы с нами опять был Ахилл! — думали все. Однако теперь не могло с нами быть Ахилла! И никто, я уверен, в эти минуты не желал долгой и счастливой жизни нашему царю. Может, оно-то и сказалось потом, когда его женушка Клитемнестра и ее дружок взяли в руки свои топорики...

Пока мы возводили прибрежные сооружения, мирмидонцы наконец отошли от шатра Ахилла и стали относить тела павших к нашему новому лагерю, чтобы предать их огню. Сейчас лишь они одни находили в себе мужество столь близко подходить к троянским стенам. Вместе с мирмидонцами был Патрокл — от этого Ахилл его не стал удерживать: гнев Ахилла был обрушен только на живых.

Ужасны оказались наши потери! Три тысячи наших воинов пало при этом натиске троянцев. И — мы чувствовали — то, быть может, еще не самые большие потери по сравнению с теми, которые, — в том никто не сомневался, — наверняка ждут нас впереди...

Патрокл родился и вырос в Микенах, поэтому многих павших он с детства хорошо знал. Пока мы складывали для них костры, он некоторых называл по именам, рыдал над их телами.

— Если бы я был рядом, мой друг Асхей!.. — восклицал он. — О, если бы я был рядом, мой милый Эфхиз!.. Если бы я был рядом, мой милый Полипет!..

— Да, Патрокл, если бы ты тогда был с ними рядом!.. — промолвил подошедший к нему Одиссей. — Может, они бы и остались живы, если бы ты прикрыл их своим щитом...

— Не вини меня, Одиссей, — печально отозвался Патрокл. — Не сомневайся, я бы, конечно был с ними рядом. Но ты же знаешь — я дал клятву Ахиллу во всем повиноваться ему.

— Я и не виню, — сказал Одиссей.

Он отошел, но еще долго смотрел на Патрокла. И по его пристальному взгляду я тогда уже понял: что-то вызревает в его быстром уме.

Что?.. Надо было обладать таким же отточенным разумом, как он, чтобы это понять. Но что-то он уже задумал — в том не было у меня сомнений...

Когда отполыхали погребальные костры, Патрокл, оплакав друзей, удалился в шатер Ахилла. Мы же, остальные, бывшие там, смотрели на небо, где густо рассыпала свои костры Ночь—Нюкта, и никто не сомневался, что с каждой ночью там, на небе, будет вспыхивать все больше таких костров...

Уже следующим утром троянцы, окрыленные вчерашней победой, с новыми силами двинулись на приступ наших укреплений. Агамемноновы горлопаны-племянники, еще настоящих боев не нюхавшие, — оба всего несколько дней, как прибыли из Микен, — возрешили прославиться как воины: повелели перекинуть мостки через вырытый нами ров и выходить навстречу врагу.

Кое-кто пытался их образумить: вчера мы понесли большие потери, а троянцам вчерашняя победа прибавила и храбрости, и сил. Не лучше ли дать им пойти на приступ: пусть-ка они сперва измотаются, положат побольше воинов, а там уж можно и выходить им навстречу.

Но зачем этим племянничкам разум, когда есть глотки? Заорали: "Подлые трусы! Задрожали, как девицы, едва увидели троянские копья! Снова хотите опозорить славные Микены?!.. Не желаете храбро пасть в бою — сейчас ляжете тут как трусы!" — и уже потрясают своими секирами. Как ты понимаешь, этот их ор боевого духа нам никак не прибавил.

Но ты же знаешь, каково ахейскому воину, когда его называют трусом. Положили мостки, вышли. Лучше уж от троянских копий принять смерть, чем от секир этих горлопанов.

Стали шестью рядами. Стоим!..

Страшен был удар троянцев, который пришелся по первому нашему ряду! Этот ряд чуть отступил. А за ними — другие ряды, им-то куда отступать — позади ров!

Ну, мы и посыпались, как горох, в этот ров. Даже могучий Аякс не устоял — покатился вслед за остальными вместе со своей палицей.

А наш первый ряд вмиг был полностью перебит. Битва едва лишь началась, а мы уже лишились шестой части своего воинства.