Потом уже они увидели стоявшего перед стенами деревянного коня, а возле него двух наших престарелых жрецов бога Посейдона.

Жрецам было велено сказать, что этого священного коня, когда-то дарованного нам самим Посейдоном, теперь мы передаем в дар Трое, ибо, как видно, на стороне троянцев оказались боги в этой войне.

И ликование было на лице Агамемнона, когда он увидел с корабля, как троянцы втаскивают коня в свой город.

Дальше наши корабли, заплыв за горизонт, свернули в сторону, после недолгого плавания снова направились к берегу, и здесь мы высадились. Стен Трои отсюда было не видно, ибо теперь мы находились в полутора сотнях стадий от нее.

Лишь к ночи наши передовые отряды неслышно приблизились опять к городу и замерли в ожидании.

И вот заскрипели, открываясь, городские ворота. С этого мига Троя была обречена!

Ну а почему открылись ворота — конечно, ты уже догадался.

— Да, их открыли воины, сидевшие внутри коня, — кивнул гость. — Мудро это придумал Одиссей!.. Я слышал, там, внутри, сидело пятьдесят воинов!

— Уж у нас напридумывают! — усмехнулся Клеон. — От некоторых я слыхал, что и две сотни там сидело! А сам этот конь был будто бы размером с большой корабль!..

Когда б мы его построили?! Как бы троянцы его, такого огромного, так легко втащили в город?! Да и пятьдесят, а тем более двести воинов были не нужны для того, что замыслил Одиссей, — только лишнего бы шума понаделали.

Конь был разве что немного побольше и пошире настоящего коня, такой, чтобы внутрь могло кое-как втиснуться три человека. В него влез сам Одиссей и с ним еще двое из его итакийцев, таких же ловких, как он сам. После нашего отплытия в городе устроили пир по случаю победы, а затем троянцы впервые за долгое время уснули спокойным сном, — тогда-то эти трое и вылезли из коня. Их троих вполне хватило, чтобы переколоть мечами задремавших стражников и распахнуть городские ворота, — а дальше уж было наше дело.

О, не дайте боги кому-нибудь еще раз увидеть такую страшную резню, какую мы устроили в спящем городе! Наши воины, загрубевшие душой за время этой жестокой войны, врывались в богатые троянские дома и рубили всех, даже малых детей, моливших о пощаде. Успевшие выбежать из домов метались по улицам в ночных одеждах, прятались в храмах, но ничто им уже не могло помочь, в любых закоулках, в любых погребах, даже в храмах, у алтарей богов — всюду их находили наши мечи. И город их, один из красивейших, богатейших городов мира, уже полыхал.

— Они поплатились за свои огненные шары! — воскликнул один из слепцов.

— А мы, — ответил на это Клеон, — мы, которые были в ту ночь хуже диких кентавров, — мы поплатились за свою бессмысленную жестокость. Ибо — что может быть бессмысленнее разрушений, творимых лишь ради самих разрушений?

Мы, опьяненные этим безумством, крушили и предавали огню все! Огонь уносил в небо богатства, те, что могли бы стать нашими. Все, что потом нашли на пепелище, — это бесформенные куски золота и серебра, которое недавно было великолепными украшениями, какие умеют делать только ионийские мастера. Да и того нашли не так уж много, остальное золото и серебро наверняка так и осталось под золой. А все прочее — драгоценные шелка, прекрасные ионийские одежды, жемчуг, драгоценные каменья, несметные запасы пшеницы и лучших вин — все в ту ночь пожрал беспощадный огонь!

Ты видишь нынешнее богатство Микен. Недаром нам завидуют все соседи. Даже того золота и серебра, что мы потом нашли, хватило, чтобы стал так богат наш город. А каков бы он был, если бы мы в ту ночь не уподобились неразумным варварам!..

— Ну а Парис, Елена, Приам? — спросил гость.