— Плошка, хоть сюды, — увидел знакомую чумазую физиономию орчук.

— Чего тебе, Мих? — Хоть бока руками подпер, но все же подошел малец.

Махонький совсем, осмолеток, Гришки-пропойцы сынок четвертый. Всю жизнь орчук удивлялся таким людям — живут, чем Бог на день им подаст, а семьи большие. Дети в рванье, вечно голодные, однако из большинства люди настоящие вырастают. Если выживут, конечно.

Отломил половину от оставшегося второго калача и протянул мальцу. Тот не погнушался черствого хлеба, откусил.

— Плошка, а чего там намечается?

— Нешто не видишь, поединок.

— Оно и козе понятно, что не масленичные гуляния. Ты мне скажи, людей отчего так много? Да высокородные как сюда прибились?

— Так биться будут высокородные оба, вот у них энти, как их самое, сенкунданты, вот.

— Нечто? — Удивился орчук.

— И это, ты место получше займи. Сейчас народу еще боле набежит. Поединок непростой, до Поглощения.

— Быть не может.

— Вот те и не может. Мих, побег я, а? — Умоляюще посмотрел Плошка, гадая промеж себя, сполна он рассказал за кусок калача или нет.

— Ну беги, — махнул ему орчук.

А сам начал продвигаться вперед, орудуя здоровенными руками. Зеваки недовольно оборачивались, некоторые даже словом бранным задевали, но заметив круглое недоброе лицо (а Мих даже в самом благодушном расположении выглядел устрашающе, орчья кровь она и есть орчья кровь), отступали в сторону. Так и вышел к первым рядам. А тут уж и рассмотреть дуэлянтов можно было.

Ближе к Миху стоял рослый красавец с пышными усами в служебном вицмундире. Орчук удивленно рассматривал однобортный полуфрак василькового цвета, застегнутый на желтые пуговицы с гербом, стоячий красный воротник из сукна и такого же цвета обшлага. Высокий полицейский чин, не иначе. Под рукой незнакомец держал суконную фуражку и перчатки, из великолепно выделанной кожи. Мих окрестил его «Ваш высокоблагородие». Возле красавца стояли трое секундантов, тоже из аристократов, по всей видимости, пришедшие с ним.

Спиной к первому стоял рослый человек в хоть и хорошо чищенном, но ношенном и бедном гражданском мундире. Плечи покаты, но скорее не из-за худобы, а плохой одежды, в петлицах три звездочки маленькие. Мих наморщился, вспоминая науку отца, стало быть, секретарь коллежский. Странно все это. Если Прошка не соврал и бой до Поглощения, стало быть, оба магией должны обладать. А это что значит? Оба из Высших семей, другие в их Славии волшебством не владеют. Так почему же который спиной к нему, всего десятого чину, даже не дворянского?

Обошел тихонько Мих по кругу, дабы получше того разглядеть. Тоже гож собой. Как с картинки писан: нос длинный, глаза большие, даже бабьи что ли, рот сжат, отчего лицо все серьезное, но благолепное. Вот только бледен уж сильно и лоб в испарине… Понятно дело, коли уж до Поглощения заругались, обратного тут давать нельзя.

А народу все прибывало. Горланили мастеровые, закатывали глаза в отдалении несколько институток, даже господа во фраках сюда прибились. Не иначе с театра возвращались, али еще из мест каких, куда простой челяди входу нет.

Меж тем один из аристократов, что рядом с полицейским чином рядом стоял, подошел к «благолепному», поинтересовался о готовности. Секретарь коллежский хоть и побледнел пуще прежнего, все же кивнул, вытащил шпагу из ножен, и подошел к «высокоблагородию».

— Клянусь своими предками, — зычно начал рослый красавец.

— Клянусь своими предками, — вторил ему человек в потертом мундире, нагоняя словами противника.