Грохот пулеметов прервал стремительный и изящный полет польской шляхты. Со свадебного поезда били "Максим" и два "Льюиса", с хлебных возов еще как минимум пара "Максимов" Последнее, что успел подумать сотник Пшешек Мазовецкий - что нужно было разрушить этот поганый городишко огнем артиллерии - как Бахчисарай, как Слоним, как Барановичи и множество других городов этой азиатской варварской страны, не ведающей рыцарских законов благородной шляхты. А пулеметы махновцев все стреляли и стреляли внося в предсмертное ржание сотни коней какую-то страшную неестественную ноту. Из-за плетней и изгородей окружавших городское торжище грянули нестройные залпы трехлинеек. Потом все стихло, и "обыватели" пошли добивать штыками цвет и гордость польской нации поверженной в пыль. Кровь за кровь. И надписи на тачанках и знаменах - "Бей белых пока не покраснеют, бей красных пока не побелеют" временно устарели. С белыми и красными разбираться будем позднее - когда разберемся с этими - пришлыми - теми кто сносил до основания русские города. Теми, кто согнал зимой в полесские болота население Минска и других городов. Говорят, что Белоруссия сейчас пустыня, где никто не живет. Не знаем. Может оно и так, А может и нет. Но того, что случилось здесь в украинских степях - мертвых городов и сожженных станиц - порубленных польской сталью и незахороненных до сих пор - достаточно для того, чтобы не брать пленных и не щадить никого. Жалко, что хлеб пришлось извалять в пыли, но ведь без этого пулеметы стрелять не могли, а поэтому бог простит этот грех насчет хлебушка. И коней жалко. Ведь теперь уводить всех надо - весь городишко, а по степи пешком далеко не уйдешь. Значит придется батькиным хлопцам сложить буйны головы защищая мирный люд.

Из детских сочинений:

"Одна (сестра милосердия) был убита, и тот палец, на котором было кольцо, отрезан".

"Офицеры бросались из третьего этажа, но не убивались, а что-нибудь себе сламывали, а поляки и легионеры прибивали их штыками".

"Всех расстрелянных присыпали чуть-чуть землей, так что собаки тащили тела убитых. Жители стали возмущаться; и ночью они их увезли в каменоломню, обложили динамитом и взорвали".

"Пришли легионеры к нему в дом и убили жену и двух детей; вернувшись со службы, он пришел домой и увидел, что весь пол был в крови и около окна лежали трупы дорогих ему людей. Когда он говорил, он постоянно закрывал глаза; его губы тряслись, и, крикнув, вскочил с дивана и, как сумасшедший, вылетел во двор, что было дальше, я не видела".

"По улицам везли на подводах умерших солдат; в крови на половину отрезанные головы, которые болтались через край подводы".

Глава 22 Лето 1919 года. Не замай дай подойти.

Мойшу терзали смутные сомнения. Он ясно помнил своей аптекарской памятью, что он уже был в этой деревне, но тогда мужчин в ней практически не было. Конечно же был! Вон стоит толстая баба, которая Яшке лицо расцарапала, когда тот поволок ее дочку в сарай. Ну позабавился пацан! С молодухи не убудет! Ну не сберегла она свою честь, и что с того? Где ж ей жениха то в такое время найти? Повымерли женихи-то, или на работах в Великой Польши. И чего та дуреха визжала? Яшка пацан видный - в каждой деревне молодок дерет! А толстухе этой тогда плетей всыпали. Точно. Был я здесь. Только вот дочурки этой не видать что-то! Спрятала что ли? Наивная! Кто же от Якова Шифмана что-нибудь спрячет? Яшка пацан ушлый - прячь не прячь все равно найдет! Вот недавно… Однако не было этих мужиков в деревне! Тех, что были помню - вон сбоку стоят.