"К нам во двор вбежало два легионера и, побросав оружие, просили их спрятать в погреб от казаков, которые вошли в город. Я указал на погреб и подумал: "прийдут… я вас предам". Жажда мести взяла верх, и я не мог успокоиться… Подбежал к солдатам… сказал им про…легионеров… Их арестовали и увели".

"Мы получили известие, что отец убит оккупантами в одном из боев. Привезли труп отца. Сестра приехала из отряда, в котором она была сестрой милосердия, на похороны. В этот же день большевики заняли город. Я не знал, что представляют собойлегионеры, и хотел их увидеть. Желание мое скоро исполнилось. Легионеры обходили с "обыском" и не замедлили явиться и к нам. Несколько пьяных разнузданных легионеров, с ног до головы увешанных оружием, бомбами и перевитых пулеметными лентами, ворвались в нашу квартиру с громкими криками и бранью: начался обыск. Все трещало, хрустело, звенело, все более или менее ценное быстро исчезало в поместительных карманах "борцов за свободу". Прижавшись к матери, дрожа всем телом, я с ужасом смотрел на пьяные, жестокие, злобные лица. Все обыскали легионеры, все подверглось разрушению и разгрому, даже иконы срывали эти богохульники, били их прикладами, топтали ногами. Добирались уже до той комнаты, где лежало тело отца. Вот добрались. Злорадный смех, ругань еще более крепкая последовала по адресу покойника, и все легионеры окружили гроб. Они стали колоть, бить прикладами гроб, издеваться над телом отца. Мать и сестра, находившиеся до сих пор как будто бы в столбняке, бросились к легионерам и стали умолять их не трогать мертвого. Но их мольбы еще более раздражили негодяев. Один из них ударил мать штыком в грудь, а сестру здесь же расстреляли. Мой двоюродный брат, приехавший к нам в гости, попал на штык легионера. Последний подбрасывал брата в воздух, как мячик, и ловил на штык. Меня пока не замечали легионеры. Я стоял, словно пораженный, и не знал, что мне делать: кричать, плакать, умолять, просить о пощаде. Я не верил своим глазам. Мне казалось, что все происходящее сон кошмарный, страшный сон. Они стали уходить. Один из уходящих обернулся и, увидев меня, закричал: "А, вот еще один…" Затем последовал удар прикладом по голове. Зашумело в ушах, перед глазами замелькали разноцветные круги, и я упал без чувств. Очнувшись, я ощутил страшную боль в голове и услыхал чьи-то глухие стоны. Передо мной… стали проноситься постепенно картины всего происшедшего. Пролежав еще часа два, я поднялся, шатаясь пошел на стоны. Стонала мать. Между стонами прорывалась бессвязная речь. Через некоторое время она скончалась. Я почувствовал тогда, что я остался один, совершенно один - без родных, без крова и приюта. Все близкое, родное, дорогое так безжалостно отобрали у меня. Хотелось плакать, рыдать, но я не мог… Хотелось поведать кому-нибудь свое горе, да было некому".

"Арестовали отца… Нам не дали даже попрощаться, сказав: "На том свете увидитесь"… После их ухода мы стали молиться за спасение отца… Только через месяц нам удалось его увидеть на работах по погрузке вагонов… Пришли поляки… Отец вернулся… Ему перебили ногу и укоротили руку. (В полиции или в работах - неизвестно)… Опять легионеры… Отец опять попал в полицию, где он заболел. Чтобы лечь в больницу (которая была при тюрьме), нужно было сесть кому-нибудь из семьи на его место. Мать и сестра, как женщины, не могли, пришлось идти мне. Просидел я в ней 21/2 недели. За этот срок меня 4 раза пороли шомполами за то, что я не хотел называть Юзефа Пилсудского благодетелем земли русской и не хотел отказаться от своего отца… Каждую ночь совершался обход легионеров… заключенных уводили в нижний этаж на пытки и расстрелы… Однажды после обхода меня взяли в число заключенных идти в подвал.