– Я не хочу читать, милый, – сказала она.

Вся раскрасневшись, она засмеялась, и он спросил:

– Мам, а ты знала, что он полетит этим же самолетом?

– Нет, не знала. Но молилась, чтобы он полетел! – Она взяла его за руку и крепко сжала. – Потом я тебе все расскажу. Обещаю.

Зажглась надпись, призывающая пассажиров пристегнуть ремни. Моторы заработали, наполняя салон ревом, и самолет двинулся по взлетной полосе.

Через несколько минут под ними уже сверкала и переливалась панорама Нью-Йорка. Чарли нагнулся вперед и стал смотреть в окно.

Когда начался крутой подъем, он откинулся на спинку сиденья и сказал Анжеле:

– А ты в него тоже влюблена, правда, мам?

– Да, милый, правда. Ты не против?

– Это здорово, – сказал он и широко улыбнулся ей. – Он мне ужасно нравится. Если не будешь есть шоколадку, можно, я ее съем?

– Они явились, – сказал он отцу.

– Сколько их?

– Альдо, а с ним этот еврейчик-адвокат. И еще двое не считая шофера.

– Впусти их, – сказал Лука Фалькони. Он уселся в свое любимое кресло. Сад – неподходящее место для этой встречи. Он ведь скорбит о потерянном сыне. Для этого мрачная гостиная подойдет больше. На столе стояла бутылка кьянти. И большой серебряный ящик сигар. Лука выглядел как человек, перенесший тяжелый удар. Как человек в глубоком горе. И это было правдой. Кроме того, он должен выглядеть так, как будто ненавидит сына, которого изгнал из семьи и даже имя его запретил произносить. Альдо Фабрицци не так-то легко одурачить. Он привел адвоката, чтобы оговорить условия для Клары. Лука тяжело поднялся – казалось, будто он внезапно состарился, – и протянул руку Фабрицци.

– Вы знаете Джо Хаймана? Я привел его, чтобы поговорить о моей дочери. – Глаза Фабрицци были похожи на щели для стрел в каменной стене.

– Заходите, выпейте вина. Пьеро, налей-ка нам. Мистер Хайман, выпьете стаканчик?

– Благодарю вас, я не пью спиртного в такое время дня.

– Это не спиртное, – резко сказал Лука. – Это вино. – Он отвернулся. Он терпеть не мог евреев. Кроме того, он терпеть не мог ирландцев и поляков. Взглянув на Альдо Фабрицци, он сказал: – Мы в беде, мой друг. – Он говорил на диалекте. Интересно, подумал он, понимает ли Хайман. Раз он работает на Фабрицци, вероятно, он знает итальянский. Но диалект едва ли.

– Вы в беде, и моя дочь тоже, – подхватил Фабрицци. – Он что, душевнобольной?

– Не знаю, – сказал Лука. – Хорошо бы. Для такой беды есть врачи, больницы.

– Почему же тогда? – Вопросы сыпались градом. – Почему он бросил Клару и изменил «семье»? Изменил вам и мне, обоим.

Ответил ему Пьеро. Они репетировали эту сцену, и теперь была его очередь.

– Потому что он – трусливое дерьмо! Потому что после того, как кто-то стрелял в него в прошлом году, он наложил в штаны.

Он умолк, увидев, что отец поднял руку.

– Ты говори, когда я тебя попрошу, Пьеро. Он все еще твой брат.

– Он мне не брат, – настаивал Пьеро. – И он тебе не сын!

Он залпом выпил стакан вина и злобно уставился на Фабрицци и еврея-адвоката. Он был известен своей агрессивностью; все знали, что он и сейчас может полезть, по своему обыкновению, в драку. Он видел, что ему все верят. Он хорошо сыграл роль.

– Может быть. Пьеро прав, – сказал Лука. – Он говорил о врагах. Он сказал мне здесь же, в этой комнате: "Хватит с меня дел.