— Вы должны сказать об этом полиции, мисс Лидия.

— Скажу, когда они спросят меня.

Она очень беспокоилась о Джордже, но то, что случилось со мной, ее тоже интересовало. Я сидела и ждала, пока она осмотрит место происшествия. Как сейчас вижу ее, когда она вернулась, села так же прямо на краешек стула, открыла сумку, вышитую бисером, достала вырезки из утренних газет и дала их мне.

— Я храню все вырезки, — сказала она. — Приклеиваю в тетрадку, но Эстер об этом ничего не знает. Удивительно, Луиза, как много пишут о нас.

Посидела она у меня недолго и пошла в мамину спальню, чтобы посмотреть, сидит ли все еще в кустах фотограф, который спрятался там утром. Обнаружив, что его там нет, она ушла.

— Я послала Лиззи выгнать его оттуда, — сказала она, собираясь уходить. — Но он предложил ей десять долларов, если она сможет вызвать тебя на крыльцо с повязкой на голове. Он сказал, что можно завязать полотенце. Это тоже сойдет.

Я рассмеялась, и это несколько ее обидело. В конце концов она ушла. Помню, как я смотрела на нее, когда она выходила из дверей, и улыбалась, глядя на бабочку на заколке, которой она прикалывала к волосам шляпу. Бабочка держалась на кусочке проволоки, подрагивала и поблескивала. И ничто в это утро не предсказывало, что очень скоро я увижу эту бабочку втоптанной в землю, а сама Лидия увеличит список трагических событий.

Во второй половине дня я чувствовала себя значительно лучше. Мама, которая, увидев Лидию, скрылась, все еще была у Ланкастеров. Маргарет должна была пойти на предварительное судебное заседание в связи с убийством бедной Эмили, поэтому в доме кто-то должен был остаться.

Как ни странно, но это был вторник, хотя казалось, что прошло гораздо больше времени. Запах горячих утюгов и влажного чистого белья проникал ко мне в комнату. Время от времени я слышала, как наша прачка, негритянка Лили, ставила утюг на плиту. По всему поселку, несмотря на смерти и прочие неприятности, происходило одно и то же. Наши черные прачки вынимали из бельевых корзин влажное белье, раскладывали его на столах или досках и гладили. Это белье вешали на специальные палки, чтобы оно получше подсохло, а потом складывали. Оборочки гладились специальным утюгом.

Однако ситуация во второй половине дня была довольно странной. Подозрение вдруг переместилось с Джима на Джорджа Тэлбота, к нам в дверь все время звонили репортеры, в доме рядом постепенно угасал мистер Ланкастер, бедная Эмили все еще лежала в морге, и ничего не было известно о том, где золото.

Что касается физических улик, если можно так выразиться, их было не больше полдюжины. У полиции, как я вспоминаю, были только фотографии, сделанные после каждого преступления, отпечатки пальцев на карточках, каждая карточка аккуратно помечена, револьвер, пустая гильза и пуля, а также сундук под кроватью и Джордж Тэлбот, сидевший в полицейском участке! Возможно, где-то была спрятана одежда Джима Веллингтона, запачканная кровью, но этого не могу утверждать. Кроме того, у них были эти теперь уже увядшие травинки, найденные на крыше крыльца. Но кусочек дерева от рамы для сетки от комаров был прикреплен к специальной карточке и тщательно хранился.

Я это знаю, потому что после того, как все было кончено, инспектор подарил его мне!

Но стебелька, найденного в нашем холле, у них не было. Его комиссар полиции отдал Герберту Дину, сказав при этом:

— Бриггс, кажется, думает, что мне нужен салат! В следующий раз он принесет мне розовый цветок герани и попросит его понюхать! Может быть, вы сможете узнать, что это такое, Дин. Хотя не думаю, что это важно… Но возьмите его, если хотите.

Однако в тот вторник у полиции появилась еще одна улика. Полицейские сели вокруг письменного стола и стали думать, что она может им дать. Это была увеличенная фотография отпечатка пальца, снятого со звонка у кровати миссис Ланкастер, то есть отпечатка ее пальца, и еще одна фотография отпечатка, снятого с крышки сундука, в котором находились деньги.