«Мистер Милкен, прошу встать», – распорядилась судья Вуд.

Милкен поднялся, и к нему подошли Лаймен и Флюменбаум. Лаймен взял его под локоть. «Вы, бесспорно, талантливый и трудолюбивый человек, который неизменно трудился на благо тех, кто менее удачлив, чем вы, – начала судья Вуд, глядя прямо на Милкена. – Надеюсь, что остаток вашей жизни станет исполнением надежд, которые вы подавали на раннем этапе своей карьеры… Тем не менее по причинам, приведенным выше, я приговариваю вас к десяти годам тюремного заключения, – по залу пронесся вздох изумления, – по пунктам со второго по шестой с последовательным отбыванием двух лет по каждому… Теперь можете сесть».

Когда судья встала и покинула зал, Милкен не выказал никакой реакции, но члены семьи и друзья выглядели убитыми горем. Они бросились к нему, заслонили его от любопытных репортеров и быстро повели его к двери в задней части зала, ведущей в вестибюль.

Когда Милкен и его окружение вышли в коридор, массивная дверь была плотно закрыта, дабы преградить выход остальным. Милкен по-прежнему ничего не говорил и определенно испытывал замешательство. Затем он повернулся к Лаймену. «Сколько я получил? – спросил он, будто и не слышал судью Вуд. – Два года?»

Все в ошеломлении замолчали. Адвокаты Милкена внезапно осознали, что их подзащитный, услышав слова о приговоре к двум годам по каждому из ряда пунктов обвинения, не понял, что ему назначены последовательно отбываемые наказания. Лаймен внес ясность. «Десять лет, Майкл, – сказал он мягко. – Приговор – десять лет».

От лица Милкена отхлынула кровь. Он взял Лори за руку, и они прошли из коридора в маленькую комнату ожидания для свидетелей, закрыв за собой дверь.

Мгновения спустя сначала Лори, а затем и сам Милкен испустили душераздирающие вопли, Сандлер ворвался в комнату и увидел, как Милкен, рухнув на стул, задыхается, ощущая нехватку воздуха. «Кислород!» – пронзительно закричал кто-то из сопровождающих, и один из федеральных судебных исполнителей побежал за подмогой.

Вынесение приговора и заключение в тюрьму означали для Милкена не конец, а продолжение борьбы с правоохранительными органами, которую он ведет ради самореабилитации и накопления личного состояния исторического масштаба. Эта война, подпитываемая миллионами Милкена, продолжается практически на всех фронтах и, вероятно, не закончится, пока он жив.

Милкен добавил к своей и без того огромной команде юристов и «пиар»-агентов знаменитого адвоката по уголовным делам Алана Дершовица, более всего известного удачной защитой Клауса фон Бюлова и неудачной – Леоны Хелмсли, хозяйки отеля. Адвокаты Милкена ходатайствовали перед судьей Вуд о сокращении срока наказания; Дершовиц рассматривал в качестве одного из вариантов ходатайство об аннулировании сделки о признании вины на том основании, что она была заключена в результате незаконного принуждения со стороны обвинителей. Дершовиц, помимо того, публично заявил, что Милкен стал жертвой антисемитизма и что для его клиента «деньги никогда не стояли на первом месте». Несмотря на лишение свободы, Милкен, как и прежде, активно участвует во всех начинаниях своих адвокатов и имиджмейкеров; его реактивный Гольфстрим» часто доставляет в Плезантон и обратно тех, с кем ему нужно обсудить тот или иной вопрос. Милкен лично сказал бывшим коллегам, что признание вины было ошибкой и что он больше не видит за собой никаких правонарушений.

Robinson, Lake продолжила агрессивную «пиар»-кампанию в его защиту. В результате напряженных переговоров журналу «Форбс» было разрешено взять у Милкена интервью в Плезантоне и по телефону, и статья с их изложением стала центральным материалом одного из номеров этого издания за 1992 год.