– Так-то оно так, любезнейший Александр Генрихович, Россия до беспорядков французских не дойдёт, но когда процветает нигилизм и множатся финансовые трудности, можно ли мыслить о военных действиях?

– Думаю, ваше сиятельство, нынче старания наши тщетны, кампании военной не избежать.

– То и прискорбно. Когда дипломаты сдают позиции военным, в разговор вступают пушки. – И, помолчав, продолжил: – Государь император намерен выехать в Кишинёв, к войску.

– Это война, ваше сиятельство.

Горчаков поднялся. Встал и Жомини.

– Если суждено государству российскому скрестить оружие с недругом, любезнейший Александр Генрихович, долг дипломата, а мой наипервейший, делить тяготы с армией.

С прибытием на Варшавский вокзал Александра II и его свиты суета на время улеглась. Очищенный от копоти, протёртый до блеска паровоз стоял под парами, повсюду дежурила усиленная охрана: казаки, гвардия, жандармы.

Шестидесятилетнего, стареющего императора в поездке сопровождали цесаревич-наследник Александр Александрович, военный министр Милютин, сотрудники Генерального штаба, адъютанты и многие другие чины двора.

Вслед за царским поездом на запасных путях формировались ещё несколько составов с разной обслугой: поварами, лакеями, кухонными рабочими, прачками.

Грянул оркестр, замер почётный караул. Александр в новой шинели с золотыми эполетами поднёс ладонь к папахе, обошёл строй, сказал военному министру громко, чтобы слышали гвардейцы:

– С такими молодцами, Дмитрий Алексеевич, мы через Балканы с песней прошагаем. – И, остановившись, поздоровался: – Здравствуйте, преображенцы!

Гвардейцы ещё больше подтянулись, рявкнули дружно, спугнув воронью стаю с голых, потемневших от дождя ветвей, с водокачки.

– Здра… жела… ваше вели… ство!

Царь и Милютин поднялись в вагон-салон. По перрону забегали, замельтешили штабисты, отдавались последние указания, генералы, свитские рассаживались по вагонам.

Лязгнув буферами, поезд тронулся и, набирая скорость, вышел за стрелки семафора. Застучали на стыках колёса. Вагон, отделанный орехом, с резной мебелью, круглым мраморным столом, вокруг которого жались белые, с позолотой стулья, слегка покачивало на мягких рессорах.

Александр снял шинель и папаху. Расшитый золотом стоячий воротник мундира упёрся в бритый подбородок. Пальцами пригладил низкие, тронутые сединой бакенбарды и пышные, чуть приподнятые на концах усы. Несмотря на годы, император сохранил военную выправку.

Александр посмотрел в окно. Унылые фабричные бараки, прокопчённые заводские корпуса… Царь недовольно поморщился. Он не любил окраины…

Резко обернувшись, сказал категорично:

– Кампания, Дмитрий Алексеевич, должна завершиться к зиме.

Милютин молчал.

– Вы сомневаетесь?

– Исход кампании, ваше величество, зависит от нескольких факторов. В первую очередь от того, чем нас порадует наш канцлер, князь Горчаков. И, конечно же, от того, насколько главнокомандующий Дунайской армией великий князь Николай Николаевич и его штаб будут придерживаться диспозиции Генерального штаба.

Царь вскинул брови:

– Вы так уверены в планах Генерального штаба?

– К этим разработкам, ваше величество, имеем непосредственное отношение я и генерал Обручев.

При имени Обручева царь хмыкнул:

– В таланте штабном сей генерал, может, и преуспел, но его бывшая приверженность ко всяким нигилистам не делает ему чести. – Нахмурился. – Будучи в Лондоне, как помните, он встречался с государственным преступником Герценом. А общение с вольнодумцем Чернышевским? Да и отказ выступить на подавление польских мятежников бросил тень на его мундир.