Этот крик ясно обозначил победу.

Наша взяла!

Растерянности как не бывало! «Литовцы» сомкнулись за своими офицерами и бешеной атакой в штыки опрокинули турецкие таборы резервов.

Батарей были взяты.

Ещё несколько минут были шум и возня боя, треск проламываемых прикладами черепов, крики: «Алла!.. Алла!..», потом топот бегущих ног, звон кидаемого оружия. Два дружных залпа – всё сомкнулось в ночной мгле, и наступила тишина.

Князь Болотнев вбежал за Алёшей на батарею. Он был в каком-то чаду, в упоении, он увидал турецкую пушку, окружённую аскерами в тёмных куртках, её лафет и кинулся на неё, не вынимая сабли из ножен, с поднятыми кулаками. Аскер замахнулся на него саблей, князь ощутил жгучую боль у самого колена, почувствовал жар в голове и свалился лицом в снег.

XXXIV

Когда Болотнев открыл глаза – было утро, и было тепло, светло и по-весеннему радостно в природе. Полусознание, полубред владели Болотневым. Точно это и не он лежал на подтаявшем снегу, на соломе, а другой, похожий на него, а он сам со стороны смотрел на себя.

Кругом было поле. Широкие лазаретные шатры, белые с зелёными полосами, стояли на нём. Подле шатров была расстелена солома, накрытая простынями, и на ней лежали люди. Много людей. Совсем близко от Болотнева проходила дорога. На ней таял снег, и тёмные полосы мокрой земли блестели голубым блеском на солнце. От земли шёл нежный, прозрачный пар.

Болотнев прислушался к тому, что творилось внутри него. Точно с этим тихим весенним дуновением тепла исчезла сосущая боль, что мучила всё это время. На душе было тихо и спокойно и так легко, как бывает, когда человек выздоравливает после тяжёлой болезни и вдруг ощутит прилив жизненных сил и радость бытия. Было отрадно сознание, что он окончил что-то важное, и окончил неплохо, и больше об этом не надо думать.

Болотнев услышал весёлый, радостный голос. Голос этот не отвечал обстановке поля, покрытого страдающими людьми, но он нашёл отклик в том тихом и тоже как бы радостном покое, который был в душе у Болотнева.

В сопровождении казака подъехал к шатрам конный офицер. Он спрыгнул с лошади и подошёл к раненым. Это он и говорил, не скрывая радости жизни и счастья победы.

– Сахновский, ты? – крикнул он, нагибаясь над соседом Болотнева. – Что, брат, починили-таки тебя? Ну, как?

Сознание, что он сам жив и не тронут, точно излучалось от подошедшего к раненым офицера. Весь он был пронизан солнечным светом, сиял счастьем от сознания совершённого подвига.

– Да, кажется, друг, совсем у меня плохо…

– Э, милый!.. Ну что говоришь! Пройдёт, как всё проходит. До свадьбы заживёт. Подумай, родной… Двадцать три орудия! Двадцать три турецких пушечки забрал наш полк! Это же, голуба, уже история, и беспримерная! Пятнадцать взял наш 2-й батальон и восемь 3-му досталось. Это, друг, не шутки… Я сейчас из Паша-Махале. Там собрался наш полк. Начальник дивизии, генерал Дандевиль, подъехал к нам. Сияет… По щекам – слёзы… Скинул фуражку и говорит: «Здравствуйте, молодцы… Поздравляю вас с победою! Орудия таскаете, как дрова!..» Хо-хо-хо! Как дрова!.. Ведь это ты, милый! Это мы все… Как ответили ему наши… Это же надо слышать!.. Гром небесный, а не ответ! Семь дней похода, без днёвок, с переходами по 25 – 30 вёрст, орудия на себе тащили, в мороз, а потом в распутицу, по горам, – не чудо ли богатыри? Вот что такое наш русский солдат! Я, брат, просто без ума влюблён в полк!..

– И я, милый, тоже… Мне как-то и рана теперь не так уже тяжка. Ты зачем сюда приехал к нам?

– Узнать про раненых, поздравить их с такою победою, рассказать про всё…

– А много наших ранено?

– Да, брат, такие дела даром не делаются.