– Ну, пивка, пожалуй, что и дам.

Два голоса продолжали, дрожа от чувства, вкладываемого в содержание песни:

– Что же, товарищи, и точно, может быть, нальём, а? Приступим?

– Нет, нет, товарищи. Раньше выслушаем, что постановили на Липецком съезде.

– Ну ладно, выслушаем…

– Товарищ Андрей, просим слова…

– Товарищ Андрей, просим сказать по полномочию…

– Я не отказываюсь. Я скажу вам всё, что я лично думаю, что говорил и на съезде и к чему мы пришли…

– Просим!.. Просим!!

Андрей Желябов прислонился к стволу большой прибрежной ивы. Его лицо было бледно, глаза опущены. Привычным движением он откинул упрямую чёрную прядь со лба. Он был здесь самым старшим. Ему шёл двадцать девятый год, все остальные были в возрасте от двадцати до двадцати шести лет.

Страшно худой Морозов, с продолговатым плоским лицом, с шелковистой бородой и усами, в очках, устроился подле Желябова, уселся на траву, скрестив ноги. Молодой парень, по виду из простых, безусый и толстогубый, простоватый на вид, с молитвенным восторгом смотрел прямо в рот Желябову. Вера села рядом с Перовской на самом берегу реки несколько в стороне от других.

– Я не отказываюсь, – повторил Желябов. – Настало время нам говорить… И сговориться. Мы не можем работать по мелочам, растрачивая свои силы… В мае 1878 года мы убили в Киеве жандармского полковника Гейкинга… Сейчас же в Одессе царская власть казнит Ковальского. Спустя два дня Степняк-Кравчинский в Петербурге насмерть поражает кинжалом шефа жандармов Мезенцова… Безумная смелость!.. В Харькове мы убили генерал-губернатора Кропоткина. Правительство в ответ на это объявило революционеров вне закона… Я напомню вам конец правительственного сообщения об этом: «Правительство считает ныне необходимым призвать себе на помощь силы всех сословий русского народа для единодушного содействия ему в усилиях вырвать с корнем зло, опирающееся на учение, навязываемое народу при помощи самых превратных понятий и самых ужасных преступлений…» Нам, товарищи, объявлена война, и наши силы неравны. С одной стороны, на нас хотят поднять весь русский народ, с другой стороны – маленькая кучка, кружок самоотверженных, преданных святой идее народной воли людей…

Желябов сделал паузу и презрительно улыбнулся.

– Напрасно!.. Напрасно!.. Я хорошо знаю народ… Дворники и городовые не в счёт… Наёмные царские собаки… Народ… Никто, ни мы, ни правительство не можем опираться и рассчитывать на народ. Это было бы ошибкой… Я повторяю, товарищи, я знаю народ, я сам из народа, и я так работал, как работает наш народ… Крестьянин так замучен своим мужицким трудом над землёю ради хлеба насущного, что учить его чему-либо – просто бесполезно… Он так устроен, что поднять его на восстание нельзя… Раньше надо освободить его от этого адского, каторжного, тупящего мысли труда, а тогда только можно учить его и разговаривать с ним. В таком же положении и рабочий. Нам нужно самим захватить власть, конечно, только для того, чтобы, захватив её, освободить от труда народ и тогда передать власть в его руки. И для этого нам нужен…  а к т! И, может быть, не один даже акт, но целая серия актов. Никакая наша деятельность, направленная во благо народа, невозможна вследствие правительственного произвола… Мы должны вести борьбу по способу Вильгельма Телля…

– Цареубийство? – выкрикнул кто-то сзади Желябова.

Желябов ответил не сразу. Он выдержал несколько мгновений, молча, строго и сурово глядя в глаза то одному, то другому из окружавших его молодых людей.

– Да, товарищи… Это у нас давно решено… Вот Александр Михайлов скажет вам, как и почему мы так постановили.