Проследовал обычный курьерский поезд. Долго за ним гудели рельсы. Потом всё стихло, и страшно медленно потянулось время ожидания.

Совсем недалеко от Перовской прошли два человека с фонарями. Они внимательно осматривали рельсы и стучали молотками по стыкам. Потом прошёл солдатский патруль, и Перовская догадалась – сейчас должен появиться царский поезд.

Она услышала быстро приближающийся гул и увидела, как со страшной скоростью мимо неё промчался поезд из трёх вагонов, окутанный белыми парами. Кое-где в вагонах сквозь спущенные занавески был виден свет.

«Свитский» поезд.

Перовская лежала, приникнув к земле. Её сердце часто и сильно билось. И снова, всё нарастая, приближался жёсткий металлический гул. Мимо Перовской помчались большие синие вагоны. Перовская встала во весь рост и, всё позабыв, ни о чём не думая, как только о том, что сейчас должно было свершиться, высоко подняла фонарь и трижды взмахнула им…

В тот же миг оглушительный гул раздался в нескольких саженях от неё. На неё дохнуло горячим воздухом, она упала на землю, вскочила и, ничего больше не помня, побежала к месту взрыва.

Два паровоза и багажный вагон оторвались от состава. Багажный вагон и восемь громадных синих вагонов сошли с рельсов и громоздились друг на друга. Оттуда слышались стоны и крики о помощи. Там бегали и суетились люди с фонарями. Удалось!..

Перовская вприпрыжку бежала в дом. Колокола радостным звоном звонили в её сердце. Взрыв удался!.. Удался!! Удался!!!

В доме она уже никого не нашла. Как было условлено, в момент взрыва все обитатели его ушли и скрылись кто куда.

IX

В декабре народовольцы-террористы собрались в Петербурге на квартире Перовской. Вера была приглашена на это собрание.

На постели Перовской сидел Желябов. Вера не видела Андрея с прошлой осени и нашла его сильно изменившимся. Андрей исхудал и вытянулся, лицо его приняло землистый оттенок, скулы выдались, борода отросла, и в черноте засеребрились белые, седые пряди – в тридцать лет! Только глаза в тёмной юной опушке длинных ресниц были по-прежнему молоды, полны задора и решимости. У окна на стуле сидел Тихонов. Красивая, полная Якимова-Баска уселась в углу. Перовская, сняв блузку, в рубашке и юбке, засучив по плечи рукава, мыла руки и торопливо рассказывала:

– Вот мою, мою и всё, кажется, никогда не отмою этой грязи могильной… Здравствуйте, Вера Николаевна. Простите – руки мокрые… Всех здесь знаете? Вот, послушайте, какие неудачи нас преследуют. Ах, незнакомы, – сказала она, заметив, что Вера, поздоровавшись с Якимовой, Тихоновым и Желябовым, нерешительно подходила к молодой стройной девушке с пепельными волосами и большими, точно испуганными серыми глазами, сидевшей на постели Перовской.

– Это Ольга Лабатович, тоже наша… Народоволка. Вы спрашиваете, Ольга, страшно было, – повернулась Перовская к девушке. – Страшно? Да ничуть! Но ужасно волнительно. Прекрасное, незабываемое впечатление. Я лежала в мелкой поросли, вы понимаете, над снегом и поларшина кустов не было. На мне была ватная кофта. Про холод я совершенно позабыла, даже не помню, какая погода была. Жду… Полою кофтушки прикрыла фонарь и всё поглядываю на него, не погас бы.

– Жутко было? – сказала Вера.

– Жутко? Да нет же, повторяю – радостно. И сердце бьётся, бьётся… Слышу – гудит. На рожке, где-то вправо, сигнал подали. В ночной тишине так отчётливо прозвучал сигнал и показался мне печальным, печальным… Мне сказали, уверили меня – первый – свитский. Мчится, а меня так и толкает что-то… Не этот ли?.. В белом пару, фонари паровоза, как глаза какого-то сказочного чудовища, пар низко стелется, снег сзади вихрями крутится – прямо Змей Горыныч несётся. Сердце стучит: «Этот, этот, этот!.