Балканы! Стара Планина! Мать-Покрова вольнолюбивых болгарских гайдуков…

Высокие горы в зелёном лесном массиве, гранитные скалы. Леса, поляны, на которых вольно разросся дикий шиповник. Разлапистые грецкие орехи, а у вершин сочные травы с крупными и мелкими цветами, жёлтыми и синими, белыми и красными, отчего всё кажется огромным, искусно сотканным ковром.

– Выпаса-то! – вздыхают солдаты.

У Хайнкиея полкам дали короткий отдых. Предстояло пройти тридцативёрстный перевал. Узкая каменистая тропа петляла вверх к ослепительно белеющим вершинам. Тропа терялась в угрюмо насупившихся горах, где гулял пронзительный ветер и клочьями зависали на скалах рваные тучи, а под обрывами рокотали бурные реки.

– Весьма неприветливая картина. – Глазастый Гурко приподнялся в стременах. – Пейзаж не для солдата, а для кисти художника Верещагина.

– Пожалуй, – подтвердил Столетов.

– А что, братцы, – обратился к стрелкам Гурко, – пожалуй, здесь и шинелишка пригодится?

– Раскатаем, ваше превосходительство! – ответил за всех бойкий солдат.

– Иосиф Владимирович, пустите в бой болгарских ополченцев, они рвутся в дело.

– Похвально, похвально, что вы ратуете за своих воинов. Вам, Николай Григорьевич, вместе с 27-м Донским полком держать Хайнкией.

Поручик Узунов стоял в группе проводников и хорошо слышал разговор генералов.

– Но, Иосиф Владимирович…

– Никаких «но», Николай Григорьевич. Нам предстоит серьёзное дело, и, при всём моём уважении к болгарским воинам, здесь я могу положиться только на русского солдата. Вашим же дружинам надлежит обстреляться. Убеждён, они ещё успеют показать себя, так и передайте ополченцам.

– Иосиф Владимирович, это болгарская земля, и дружинники будут драться за неё до последней капли крови.

– Разве мы лишаем их возможности сражаться за свою родину? Их патриотический порыв заслуживает глубокого уважения. Оставляя вас здесь как арьергард, убеждён, в случае наступления противника на перевал болгарские воины и донцы удержат позиции. – И, повременив, добавил: – Вы же, Николай Григорьевич, прекрасно понимаете, Хайнкией – слабая ниточка, которая на сегодня будет соединять наш отряд с Дунайской армией, когда мы окажемся в Забалканье.

– Разрешите отдать распоряжение?

– Поезжайте. Не будем терять времени, начнём марш. Да и усачи заждались, видите, поглядывают нетерпеливо, – Гурко указал на проводника.

– Иосиф Владимирович, может, возьмёте одну из дружин?

– Нет, болгары пойдут вслед за бригадой драгун. На той стороне перевала я намерен дать простор кавалерии. Конной атакой мы овладеем селением Хайнкией. Поручика Узунова оставьте при мне, он будет нашим связным.

В окружении штаба Гурко смотрел, как первыми стали подниматься к перевалу 4 –я стрелковая бригада и две сотни пластунов. Казаки шли легко, подоткнув полы черкесок под узкие наборные пояса. Один за другим, прижимаясь к скалам, уходили солдаты в гору. В батареях снимали с лафетов орудия, опорожняли зарядные ящики. Орудийная прислуга готовилась нести пушки на руках.

– Распорядитесь помочь им, – бросил Гурко адъютанту. – Снаряды раздать по ротам. Пусть батальонные пустят вперёд кашеваров. Возьмём Хайнкией, накормим солдат горячей пищей, иначе ввяжемся в бой, – впору сухариков погрызть… Ну-с, господа, – Гурко обвёл взглядом штабных офицеров, – пора и нам на ту сторону…

За стрелками, ведя коней в поводу, тронулась конница, а следом к Хайнкиею потянулись дружины.

– В добрый путь, братушки! – напутствовали солдат ополченцы.