Изменить размер шрифта - +
Да и времени не стало. Устроили Генку всё-таки в слесарные мастерские.

– Слесарем будешь, рабочим человеком, – говорили Генке отцовы друзья.

Рабочим – это хорошо. Только слова словами, а оказалось всё не так. Делу никто не учит, а только слышишь: «Генка, слетай в цех, мастера кликни!.. Генка, отнеси бумаги в контору. Генка, помоги инструменты прибрать!»

Генка не отказывался, но досада его брала: разве при такой жизни ремеслу научишься? Ну, а с другой стороны, жаловаться как-то неудобно. Никто не обижает, а к делу не пристраивают, потому что жалеют: мал ещё.

Наконец взял его в ученики слесарь Козельский, Степан Казимирович. Высокий, узкогрудый, желтолицый. Кашляет всё время. И не поймёшь: сердитый или добрый. Если Генка неправильно держит напильник, Степан Казимирович ничего не скажет, а молча возьмет и вложит в Генкины руки инструмент как надо. Глядишь, через две минуты у Генки опять всё не так получается. Тут бы Степану Казимировичу хоть слегка рассердиться, а он опять подойдёт и давай снова всё молча показывать. Потом рядом постоит, посмотрит, вот и всё. И кажется Генке, что Козельский недоволен. Один раз Генка не выдержал:

– Вы, Степан Казимирович, будто сердитесь всё время и молчите. Лучше бы уж обругали, что ли.

Степан Казимирович хмыкнул в усы, покашлял и тихо сказал:

– Чего же мне на тебя сердиться, хлопец. Ты – старательный. Беда только, что не туда твоё старание идёт. Я понимаю так, что место твоё в школе, а не здесь.

Это он, Степан Казимирович, наверно, привёл однажды в цех круглолицего веснушчатого парня в полинялой гимнастёрке и с командирской сумкой на плече.

– Здравствуйте, товарищи, – сказал парень и стрельнул весёлыми глазами в Генкину сторону. – Дошли до нас такие слухи, что среди пожилого народа завелось у вас молодое пополнение. Что же вы от нас молодой рабочий класс прячете?

– Вон он, твой молодой класс, – проворчал бородатый слесарь Василий Ефимыч. – Пилку мне поломал, чёртова душа. На две минуты одолжил – и конченое дело.

– Ты, Ефимыч, из-за этой пилки мальца запилишь совсем, – сказал Степан Казимирович.

– Не пилку мне жалко, а то, что у нонешних молодых аккуратности ни на грош.

– Как это «аккуратности ни на грош»? – шутливо рассердился парень. – В этом мы разберёмся. А ну, товарищ Гена, айда на крыльцо, поговорим.

На крыльце он сразу посерьезнел.

– В общем, так. Зовут меня Анатолий, фамилия Суровкин. Я из окружкома комсомола. Слыхал про комсомол?

Генка даже обиделся:

– Как не слыхать! Я же не из дикого леса.

– Ну, а чего же ни разу к нам в клуб не зашёл? Это же недалеко, на Пушкинской.

Генка чуть покраснел:

– Да… Все говорят: мал, мал… Надоело. Думал, не пустят. А что, примете в комсомол, если приду?

Толя засмеялся:

– Ты больно скорый. Приходи, посмотрим. Ты кем в жизни быть собираешься?

Генка знал – кем. Хотел он быть боевым трубачом. Но говорить об этом никому не решался. Стеснялся как-то свою мечту открывать. Вздохнул он, поднял на Толю Суровкина глаза и сказал:

– Красным командиром.

Он не обманул. Ведь трубач – тоже командир. Ведь он зовёт в поход и в атаку, он играет тревогу, если грозят враги.

– Ну что же, – сказал Толя. – Это самое правильное дело. Командиры нам как раз и нужны.

Это удивительное и радостное чувство – быть равным среди равных, своим среди своих! Никто здесь не вспоминал, что Генка меньше всех. Он, как и остальные, бежал работать на железнодорожную станцию, когда объявляли субботник, вместе со всеми сидел над стенгазетой «Красный луч» и, так же как остальные, пел боевые комсомольские песни.

Быстрый переход