Он провалялся все выходные, проводя большую часть времени в дреме, лишь изредка собираясь с силами, чтобы приподняться, хлебнуть бульона или отпить чаю, и снова затем погружаясь в дремоту.

Часов в одиннадцать вечера в воскресенье Альберт вдруг пробудился после странного сна, в котором ему ясно привиделся конверт: плотный одинокий конверт покоился в почтовом ящике, а за ним тянулась рука – и рука эта принадлежала Бобу Харрингтону, вездесущему репортеру.

– Господи! – вскричал Альберт.

Элизабет, пока он болел, спала в другой постели и не слышала его.

– Завтра я должен поправиться, – громко произнес он, снова опуская голову на подушку, и полежал еще некоторое время, раздумывая об этом.

Но наутро лучше ему не стало. Его разбудил стук дождевых капель по окну спальни. Он сел, тотчас поняв, что все так же болен и немощен, и его охватила паника. Но он постарался ее подавить, решив сохранять хладнокровие.

Зашла Элизабет с вопросом, что бы ему хотелось на завтрак.

– Мне нужно позвонить, – сказал Альберт.

– Кому ты хочешь, чтобы я позвонила, милый?

– Нет, – отвечал Альберт твердо, – я должен позвонить сам.

– Милый, да я с радостью...

Альберт злился редко, но, уж когда на него находило, он становился невыносим.

– Твоя радость меня не волнует, – выдавил он саркастически и гнусаво из-за заложенного носа, – мне нужно позвонить, а тебя я всего лишь прошу помочь мне спуститься в гостиную.

Элизабет по доброте душевной запротестовала, но, увидев в конце концов, что Альберта не переубедить, сдалась. Он был слаб, как котенок, и, тяжело опираясь на нее, спустился вниз по лестнице в гостиную. В полном изнеможении он опустился в кресло рядом с телефоном. Элизабет меж тем отправилась на кухню – приготовить то, что она называла “хорошеньким яичком всмятку”.

"Хорошенькое яичко всмятку”, – скрипел зубами Альберт. Его душила ярость. В жизни он не чувствовал себя столь физически слабым, и в жизни не испытывал он столь страстного желания крушить всех и вся. Окажись мистер Клемент сейчас тут, уж Альберт все бы выложил ему. Никогда еще не было ему так плохо.

Он едва мог поднять телефонный справочник, и перелистывание страниц требовало невероятных усилий. И конечно же для начала он искал не ту букву. Наконец, найдя нужный номер, он набрал его и, услышав голос, сказал:

– Попросите, пожалуйста, Тома.

– Которого Тома?

– Да не знаю я! Тома!

– Мистер, у нас тут три Тома. Если вам нужен Том Скильцовски – это одно, если нужен...

– Том, который до востребования!

– А, тогда это Том Кеннебенк. Подождите.

Альберт прождал три минуты. Время от времени он переспрашивал в трубку, но ответа не получал. Он уже думал, что их разъединили, и собирался перезвонить, но послышались отдаленные голоса – если б он сделал, как хотел, то при снятой трубке на том конце вновь дозвонился бы не скоро.

Терпение его было вознаграждено, когда в трубке раздался голос Почтальона Тома:

– Алло? Кто говорит?

– Алло, привет, Том, – Альберт старался говорить бодро, – это знаете кто – Альберт Уайт.

– А! Как вы там, мистер Уайт?

– Да не очень здорово, Том, в том-то и дело. Я весь уик-энд провел в постели и...

– Ну вот, мистер Уайт. То-то вы были сам не свой на той неделе.

– Ну да. Я...

– Я это понял сразу, как вас увидел. Помните? Я вам еще сказал, что вы ужасно выглядите?

– Да-да, вы правы, Том, – Альберт едва сдерживался, – я вот насчет чего, – заторопился он, пресекая дальнейшие разглагольствования на медицинские темы, – я насчет письма для меня.