Она устроилась в кровати около него, надеясь, по крайней мере на несколько часов сна. Температура в норме, подумала Рэйчел, жар не такой сильный, как был сначала. Ее пальцы легли на его руку, и она уснула.

Рэйчел проснулась от того, что кровать раскачивается. Она села и выпрямилась, ее сердце колотилось. Мужчина метался по постели, стараясь отшвырнуть правой ногой простынь, и, в конце концов, у него это получилось. Он полностью раскрылся. Его кожа была горячей, а дыхание — затрудненным. Взгляд на часы подсказал ей, что сейчас самое время дать ему аспирин.

Она включила лампу и пошла в ванную, взять лекарство и воду. На этот раз он проглотил аспирин без сопротивления, и Рэйчел заставила его выпить почти полный стакан воды. Она вернула его голову на подушку, и медленно провела пальцами по его волосам. Она опять поддалась фантазиям! Рэйчел резко одернула себя, поняв, какое опасное направление приняли ее мысли. Ему надо бы сбить температуру, а она сидит тут и мечтает о нем. Чувствуя отвращение к себе, она намочила полотенце и склонилась над ним, медленно обтирая тело прохладной водой.

Рука коснулась ее груди. Она застыла, глаза расширились. Ее длинная ночная сорочка была свободной и без рукавов, с глубоким вырезом, который опустился, когда она склонилась над ним. Его правая рука медленно двигалась в вырезе, он настойчиво водил обратной стороной своих тонких, сильных пальцев по ее соску, вверх-вниз, вверх-вниз, пока маленький бутон плоти не затвердел, и Рэйчел закрыла глаза в остром, внезапном удовольствии. Тогда его рука переместилась еще ниже, и так мучительно медленно поглаживала по бархатной груди, что она затаила дыхание.

— Прелестно, — пробормотал он, его голос был глубоким, но слово он произнес невнятно.

Слово резко отозвалось у нее в голове, Рэйчел дернулась, глаза открылись. Он бодрствовал! Минуту она смотрела в полуоткрытые глаза, которые были настолько черны, что, казалось, они поглощали свет; затем ресницы медленно опустились, и он снова заснул. Рука оторвалась от груди.

Она была так потрясена, что не могла даже двинуться с места. Ее плоть все еще горела от прикосновений, и момент, когда она смотрела в его глаза, настолько отпечатался в памяти, что показалось, будто своим взглядом он поставил на ней клеймо. Черные глаза, чернее ночи, без какого-либо оттенка коричневого. Они были затуманены болезнью и болью, но он увидел то, что ему понравилось, и потянулся к этому. Посмотрев вниз, она увидела, что широкий вырез свободной, удобной льняной сорочки практически открыл ее грудь его взгляду и прикосновениям. Получается, она невольно способствовала его действиям. Руки ее дрожали, когда она автоматически продолжила обтирать его прохладной водой. Чувства были в беспорядке, а в голове были лишь мысли о том, что он что он очнулся и заговорил, даже если это было только одно слово. В течение долгих двух дней, когда он лежал неподвижно, хоть она и молилась, чтобы он пришел в себя, она уже и перестала надеться на это. Она заботилась о нем как о младенце, и теперь была удивлена так, будто младенец внезапно заговорил. Но был вовсе не ребенком, а взрослым мужчиной. Настоящим мужчиной, если явное одобрение, прозвучавшее в одном невнятно сказанном слове, могло служить тому показателем. Ему достаточно было сказать «Прелестно», и ее щеки вспыхнули.

А потом смысл этого единственного слова дошел до нее, и она резко выпрямилась. Он американец! Если бы он был кем-то другим, то первое сказанное им слово, когда он находился в полубессознательном состоянии с высокой температурой, было бы произнесено на родном языке. Определенно, слово было английским, хотя сказано было невнятно, а акцент американским.