– Ты уверен, что хорошо его помнишь?

– Да.

– Извини. Я не то хотела сказать… но, послушай, только не обижайся, я из любопытства: какой он был, тот голос?

– Зеленый.

– Зеленый?

– Холодный, лживый, напряженный… будто бы его нужно было удерживать, чтобы он не сорвался с языка. Будто бы еще что-то шевелилось внизу.

– А почему зеленый?

– Потому что там есть «ле». Потому, что это слово прилипчивое, а мне не нравятся вещи, которые липнут. То был скверный голос. Зеленый.

– Ага. А мой голос какого цвета?

Симоне сжал губы и еще ниже склонился над столом. Но прежде чем снова погрузиться в провода и звуки, произнес, торопливо и так тихо, что Грация наверняка не расслышала:

– Голубого.

«Телеком Италия Мобиле». Абонент в данное время недоступен.

Омнителъ. Мы фиксируем ваш звонок. Дождитесь сигна…

«Телеком Италия Мобиле». Абонент находится вне зоны действия сети. Отключитесь и попробуйте перезвонить по…

– Ничего, если я сниму ботинки? Не думаю, чтобы ситуация с запахами особенно изменилась, поскольку я утром принимала душ, но все-таки целый день бегала и…

Грация двумя пальцами подняла воротник свитера, натянула его на нос, пошевелила плечами. Ощупала грубую джинсовую ткань в промежности, на минуту задумавшись, не забыла ли она утром сунуть тампон, ведь шли уже последние дни, потом рывком поднялась с подушек и склонилась к ботинкам.

Из стереоколонок звучал голос Чета Бейкера.

Из сканеров – резкий переливчатый свист работающего факса. Низкое монотонное жужжание сотового с подсевшей батарейкой. Синтетические ноты «Болеро» Равеля, которые исполняет телефон-секретарь.

Из стереоколонок – труба Чета Бейкера.

– Что такое? – вдруг встревожилась Грация.

Симоне вытянул шею, завертел головой, будто что-то искал. Но едва услышал ее голос, как замер, повернув к ней левое ухо.

– Ничего, – отозвался он. – Я перестал тебя ощущать.

– Я тут, – сказала Грация, стоя у него за спиной. Протянула руку, коснулась его плеча, но Симоне отодвинулся, чуть скользнув по спинке кресла. Снова отъехал, медленно, явно нервничая.

Грация подошла, остановила кресло и оперлась на спинку. Потом уселась на подлокотник, держась за край стола, чтобы сохранить равновесие. Заметив, что ноздри Симоне раздулись, застеснялась и попыталась отодвинуться.

– Ох, знаю. Говорю тебе: я весь день бегала и…

– Нет, ничего такого, – торопливо произнес он и поднял руку, но так и не дотронулся до своей соседки. – Ничего неприятного. Просто одного запаха я не понимаю. Вроде бы пахнет маслом.

Грация инстинктивно завела руку за спину, притронулась к кобуре, болтавшейся у пояса.

– Это пистолет, – объяснила она.

– Ах, ну да.

Симоне склонил голову к левому плечу, ближе к Грации, даже чуть пододвинулся к ней. Принюхался.

– Резина. Твои ботинки на резине.

– Да, но ты смущаешь меня, не надо, пожалуйста…

– Табачный дым.

– Да, но это не я курю. Это куртка все впитывает. А Матера и Саррина оба дымят.

– Запах кожи, сильный, чуть горьковатый. Запах теплой ткани, возможно хлопчатобумажная майка. Что-то кислое и сладковатое тоже… но немного, меньше, чем в тот раз, когда ты пришла впервые.

– Послушай, я себя чувствую куском дерьма…

– И еще «Summertime».