Ясно, Кассий рад, что у сестры шашни с Брутом.

Костлявый Гораций?

У! У этого юркие, бегающие глазки хитреца. Типа, который внешне с вами заодно, а в действительности себе на уме, знает, что ему выгодно, и в случае чего поступает (действует) по-своему.

У!

Люди, сколько я узнал о вас, читая приключенческие романы! Дорогие моему сердцу книги.

Прочесть (проглотить) книгу, у, никому не вредно. В том числе (и-хи-хи) и вам.

— Лучше вернуться в Европу. — Брут не обращает внимания на мое присутствие. — Это не страна, а сумасшедший дом.

Упрямая Мария ничего не желает слышать.

— Кто сумасшедшие, так это мы: не воспользоваться богатством, которое само просится в руки! Не хотите — не надо. Без вас обойдусь!

Я бросаюсь к ним.

— Если вы ее любите, скажите, чтоб не трогала мусор. Нельзя, запрещено. Закон есть закон. Он неумолим.

— Какой еще закон? — сердито спрашивает Мария.

— Наш.

— А мне на него плевать!

Я не одобряю ее слов, но мне нравится смелость Марии, если, конечно, это можно назвать смелостью. А?

Я хотел бы ее спасти — за красоту (у!) и за то, что она не обзывает меня хромым пауком.

Стараюсь говорить убедительно. Будто я — вот тебе и на! — наставник какой или — ну и ну! — учитель.

— Мария, когда ты станешь гражданкой великой Страны, у тебя не только пропадет желание ковыряться в мусоре, но ты сама будешь мчаться из магазина домой, предвкушая удовольствие, с которым выбросишь все, что накупила.

А?

Гораций дополняет мою мысль:

— И тем самым внесешь свою лепту в мусорную сокровищницу.

Сметлив, ничего не скажешь. У! У такого все строится на разуме и расчете.

А вот Марию трудно назвать благоразумной.

— Слышь, приятель, брось меня разыгрывать, — говорит она мне. — Ты хочешь, чтоб я работала, надрывалась, а заработанные деньги — псу под хвост? Да мне того только, что я в этом зале вижу, на сто лет хватит барыней жить!

Жалко. Такая молодая. Красивая.

— Значит, не боишься?

— Ни капельки.

Я отдергиваю лапы.

О!

— Откровенно говоря, следовало бы на тебя донести, пока меня не сочли твоим сообщником. Но я ничего не знаю. Ничего не знаю и ничего не увижу. — Я порываюсь уйти. — Кто из вас может сказать мне, что такое лютня?

Все четверо качают головами. Пожимают плечами и смеются.

— Кажется, музыкальный инструмент.

— Первый раз слышу.

— На что она тебе?

Поправив для равновесия горб, ковыляю под его тяжестью к выходу.

— Постой!

Это Брут. Меня оклинул он, вожак.

Тут же к нему присоединяется Кассий:

— Да, да, подожди! Сам-то ты кто, нельзя ли узнать?

А?

— (Ишь ты!) Лучше вам не знать.

Живо отсюда!

Ах, чертова хромота!

Я хочу понаблюдать за ними при помощи телекамер.

Вот они, все четверо (Мария дрожит от нетерпения), перед роскошной грудой добра (мусора).

Достаточно протянуть руку.

У, нет!

О, нет!

Ах!

— Ну? Чего ж мы ждем?

Искусительница. О, она неисправима!

Говорит Гораций. Он против. Но и выделяться не хочет.

— Если они нас застукают, этим троглодитам ничего не стоит пустить нас в расход.

Троглодитам! А! Ишь ты!

Немного прибавляю звук.

— Они слишком глупы, — смеется Мария. Насмешница!

А! Так и знал! Она хватает коробки — цап-царап, — целую охапку.