Или, быть может, сквозь меня? Мне казалось, она смотрит мне в лицо, сознает присутствие в комнате иной телесной оболочки, но в глазах не отражалось ни узнавания, ни каких-либо иных чувств. Впрочем, кем был я для нее? Незнакомцем, никем. Должен сказать, этот пустой взгляд содержал в себе изрядную долю чувственности. Слегка приоткрытые губы говорили о желании или это лишь мерещилось моим наивным глазам? Мучительно медленно она двинулась ко мне, ступая босыми ступнями по холодному деревянному полу.

Я замер, я не мог пошевелить ни единым мускулом! Я ощущал в себе признаки плотской любви, о которых раньше лишь читал у Сафо, переведенной Катуллом:

Ибо так все и было! Я почти ослеп и оглох, словно статуя, обуреваемый чувствами, сколь болезненными, столь и экстатическими.

Она приближалась, я же по-прежнему оставался недвижим. Теперь я мог вдыхать ее — не запах дорогих духов, но аромат ее тела, ее самой. Я чувствовал, как мои низменные инстинкты, зверь, над которым я утратил контроль, побуждают меня коснуться ее тела. Она придвинулась еще ближе — я чувствовал ее дыхание на своей шее, ее волосы касались моих губ. Рука ее начала опускаться вниз — туда, где дремал зверь, — и тут я произнес ее имя.

— Мисс Вьерж.

Зачем я это сделал? Право, не ведаю. Я мог бы сказать, что прервать этот дивный колдовской сон меня побудила добродетель, нежелание воспользоваться положением дамы, но это лишь часть правды. Меня остановил страх. Страх того, как отзовутся мои действия в мире, который лежал за пределами этой комнаты. И тот изначальный, примитивный страх перед бездной, куда могли завести желания, перед этой постелью, перед Анжелиной и новым, доселе неведомым мне миром, куда я за ней, увы, не последовал.

До этой минуты я помню все удивительно четко, затем память подводит меня. Как только чудесные чары разрушились, все стало обрывочным и смутным. Внезапный холод. Я чувствую, как пот катится по спине. Анжелина вздрагивает, во взгляде мелькают отвращение и ужас, и она скрывается за ширмой, а мной овладевает стыд, как будто это я заманил ее в это место, как будто это я соблазнял и дурачил ее!

Помню, как трясущимися руками натягиваю пиджак. Слышу стук двери, из коридора тянет холодом. Я снова бросаюсь вслед за Анжелиной по лестницам и темным переходам. Невозмутимое лицо женщины у двери. Улица, пар вырывается изо рта, а я пытаюсь разглядеть в тумане знакомую фигуру. Путаница переулков и панический ужас, растущий в груди. Наконец я обнаруживаю ее. Анжелина лежит на земле — благодарение Богу, она жива! Ее лихорадочный пульс и теплое дыхание на моих пальцах. Я поднимаю Анжелину на руки — удивительно, как такое хрупкое существо может быть таким тяжелым! Приоткрытые алые губы так близко, что меня вновь переполняют стыд, нежность и похоть. Помню единственный легкий поцелуй, который я осмелился похитить, пока она спала у меня на руках, и вот я уже машу кебмену около вокзала Ватерлоо. В кебе я придерживаю ее безвольное тело за плечи. Денег хватает как раз, чтобы расплатиться, и кебмен подозрительно косится, когда я выношу Анжелину из экипажа. К своему облегчению, в кармане ее плаща я обнаруживаю ключи. Потом Анжелина мирно спит в своей постели — одеяло целомудренно подтянуто к самому подбородку, — а я сижу на деревянном стуле с жесткой спинкой около занавешенного окна. В подсвечнике горит свеча, и я лихорадочно покрываю бумагу записями. Увы, я заношу в блокнот не подробное описание событий этой ночи, а пишу о чувствах, которые обуревают меня. Трехстраничный панегирик, которым я когда-нибудь поделюсь с тобой, читатель, хотя ты наверняка прекрасно представляешь себе его содержание.

Я начал писать в десять минут пятого и предавался этому занятию по меньшей мере полчаса, затем уснул. Вряд ли я проспал долго (когда я покинул дом Анжелины, еще не рассвело), но за то короткое время, что я забылся сном у ее постели, переменилось все.