Я лежала в одиночестве на кровати и бездумно следила за игрой солнечных бликов. Совсем как в школьном лазарете – придумаешь себе какую-нибудь болезнь и лежишь, отдыхаешь. Я закрыла глаза. И правда, как будто в лазарете! Мне даже показалось, что я слышу школьный звонок и топот множества детских ног по коридору. Как хорошо!

Детство. Нечестные, украденные, но такие приятные сны.

После них каждый раз просыпаешься с обновленной душой…

Занавески танцевали у меня перед глазами. Глядя на них, я задремала. Они были похожи на белых голубей. На белые флаги, развевающиеся на ветру.

Постепенно меня сморил сон.

Я спала и видела, как по ту сторону занавесок разгорается белое мягкое сияние. Прохладное и сладкое. На вид – как огонек гигантского светлячка, на вкус – как грушевый шербет. Сияние приближалось. Вот оно пересекло гостиничный вестибюль, поднялось по лестнице, миновало вазу с цветами и поплыло к дверям нашей с Рюичиро комнаты.

Я чувствовала себя радаром, улавливающим перемещения неизвестного объекта.

Неожиданно раздался громкий стук в дверь. Я мгновенно проснулась.

Подошла к двери и в глазок увидела Сасэко. Ну конечно, кто же еще?!

Мои сверхъестественные способности явно ограничивались умением чувствовать присутствие этой женщины.

«Интересно, что ее привело?» – подумала я, отпирая дверь.

– Как дела? – спросила она, проходя в комнату. На ней было пестрое летнее платьице. Казалось, вместе с нею в комнату вошло яркое южное солнце. Ее кожа источала тонкий, жаркий запах солнечных лучей.

– Кажется, я простудилась, – сказала я.

– Это не простуда. Просто ты очень хороший человек. Поэтому духи к тебе так и липнут. К этому надо привыкнуть. Надо найти к ним подход, и они от тебя отстанут.

– Какие духи? У меня же температура.

– Ладно. Неважно, – Сасэко улыбнулась. – Хочешь, попоем немного вместе?

– Попоем?

– Ну да. Споем что-нибудь японское. Например, «Цветок».

– Ты уверена, что я тебе не помешаю?

– Уверена – уверена. Раз, два, начали!

Сасэко затянула, я подхватила. Уже после первой строчки настроение у меня заметно улучшилось.

Сасэко пела высоким чистым голосом. А я пела, как могла. В первый раз за много – много лет. Звук рождался где-то в глубине живота и, поднявшись вверх, легко вылетал через горло. Казалось, еще чуть – чуть, и я увижу его. Мой маленький новорожденный звук.

Мы с Сасэко посмотрели друг на друга и улыбнулись. И наша песня тоже заулыбалась. А если бы мы вдруг загрустили, то и песня зазвучала бы печально. Если вдуматься, то петь совсем не так просто, как кажется на первый взгляд. Где-то на середине нашей с Сасэко песни я очень четко это поняла.

Погода была чудесной, за окном призывно раскинулся океан. Время текло еле-еле и было теплым – претеплым. Прохладный ветерок ласково играл с отзвуками старой японской песни.

Но вот песня смолкла окончательно. Сасэко спросила:

– Ну как? Тебе получше?

– Мне? Получше!

Получше – это не то слово. Мне было очень хорошо. Хотелось скорее бежать на пляж, загорать и купаться.

– Ну вот и замечательно! – радостно сказала Сасэко, и я вдруг поняла, что мне полегчало не просто так. Это она вылечила меня своей песней.

– На этом острове по-другому нельзя.