— Итак, мы научили машину части того, что знаем о принципах действия, управляющих движением нашего космоса в Гемновом пространстве, и поручили ей фильтровать возможности, отклоняющиеся от приемлемого пути, — сказал Ороло.

— В очень грубом виде — да, наверно. На самом деле машина не знает, как применять принципы действия в Гемновом пространстве и так далее.

— А мы знаем?

— Некоторые из нас — да.

— Теоры. Однако пен, играющий в волейбол, знает, как поведёт себя мяч — и, что важнее, как он никогда себя не поведёт. Хотя пен ни бельмеса не смыслит в теорике.

— Конечно. Даже животные это могут. Ороло, куда Эвенедрикова датономия нас ведёт? Я вижу связь с нашим старым диалогом о розовых драконах, но...

У Ороло стало обескураженное лицо. Он забыл.

— Ах да. Про тебя и твои тревоги.

— Ага.

— Вот этого животные не могут, — заметил он. — Они реагируют на конкретные, сиюминутные угрозы, но не тревожатся из-за абстрактных угроз в далёком будущем. Чтобы тревожиться о далёком и абстрактном, нужен разум Эразмаса.

Я рассмеялся.

— Я, кстати, в последнее время почти о таком не тревожусь.

— Вот и отлично! — Ороло дружески хлопнул меня по плечу.

— Может, дело в хорошине.

— Нет, просто у тебя появились реальные тревоги. Но, пожалуйста, напомни, как он развивался — диалог про розовых нервногазопукающих драконов.

— Мы выдвинули теорию, что наш разум предвидит возможные варианты будущего как пути в конфигурационном пространстве и отбрасывает те, которые не подчиняются реалистичному принципу действия. Джезри сказал, что это слишком тяжеловесно для лёгкой задачи. Я согласился. Арсибальт — нет.

— Это ведь было после того, как призвали фраа Пафлагона?

— Да.

— Арсибальт читал Пафлагона.

— Да.

— Итак, скажи мне, фраа Эразмас, с кем ты теперь солидарен — с Джезри или с Арсибальтом?

— Я по-прежнему считаю искусственным утверждение, будто мы постоянно выстраиваем и рушим у себя в голове контрфактуальные вселенные.

— А я так к этому привык, что мне кажутся искусственными все другие подходы, — сказал Ороло. — Но, может быть, мы завтра ещё погуляем и продолжим нашу беседу.

Мы были уже на краю матика.

— Я бы с радостью.

С кухни доносился запах готовки. Я вспомнил, что завтра должен передать весточку друзьям, но подумал, что сейчас не время об этом говорить, и решил отложить разговор на утро.

Я рассчитывал поторопить Ороло с решением, но тот, выслушав меня, мигом нашёл выход, который, задним числом, показался мне очевидным: раз срок в три дня всё равно произвольный, самое разумное — забыть его и не вспоминать. Ороло зашёл к фраа Ландашеру, который тут же предложил поселить моих друзей в матике на любое нужное время. Я был потрясён, но вспомнил, что здесь свои порядки и Ландашер никому не подчиняется, кроме, возможно, владения, которому принадлежит Экба. Потом я вообразил, что моим друзьям не захочется здесь жить. Однако через два часа, когда я вышел из ворот, спустился к сувенирным лавочкам и объяснил друзьям, что и как, те согласились сразу и без обсуждений. Я разнервничался ещё больше, поэтому отправился вместе с ними собирать лагерь, попутно разъясняя матический этикет. Особенно я боялся, что Ганелиал Крейд начнёт проповедовать. Очень скоро сперва Юл, а затем и все остальные принялись надо мной потешаться, и я понял, что обижаю их. Поэтому я больше ничего не говорил про матические порядки, пока мы не вернулись в Орифену. Корд, Юла, Гнеля и Самманна пропустили в ворота и поселили в гостевом доме, на отдалении от клуатра, чтобы они могли оставить при себе жужулы и другие мирские вещи. В экстрамуросской одежде (но без жужул) они пришли в трапезную на обед, и фраа Ландашер, после официального приветствия, провозгласил тост за их здоровье.