Раба Евгения расцвела. На щеках появился румянец, фигурка вполне округлилась — заметно даже под мешковатым балахоном, ежедневной одежды Обращенных. Волосы красиво уложены (Наместник вспомнил, что одна из новых сестер, раба Виктория — отличный парикмахер).

«Серая мышка» совершенно незаметно для него превратилась в «тихий омут». Тот самый, в котором «черти водятся».

Наместник взял рабу Евгению за подбородок, приподнял голову. Сама она даже не осмеливалась поднять на него взгляд, а теперь, разглядывая лицо девушки, Легостаев вздрогнул. Большие близорукие глаза кротко и преданно смотрели на него, в уголках век притаились слезы. Она боялась Наместника, боялась до судорог и в то же время пребывала на вершине наслаждения, что он призвал ее к себе.

Легостаев читал ее мысли, как в открытой книге.

Она с ним, рядом, совсем рядом, руки Наместника касаются ее, он смотрит ей в глаза… Наконец-то она может выразить всю свою покорность и преданность. И в то же время немыслимой для мужчин женской интуицией девушка чувствовала, что Наместник недоволен ей, что он гневается. Это пугало — среди Обращенных сестер ходили страшные слухи о судьбе нерадивых, но больше всего ее угнетал не страх, а сознание своей никчемности. Она считала себя бесполезной для сестер, обузой, нахлебницей.

Собрав всю свою смелость, раба Евгения прошептала:

— Пожалуйста, Единственный… пожалуйста.

По дороге в покои Наместника она почти убедила себя: ее призвали для того, чтобы снять Обращение и изгнать из общины.

Опять. Как в тот раз.

Нет. Все что угодно, любая кара, только не это.

Легостаев моментально уловил ее настроение — не зря все-таки он полгода обучался на курсах прикладной психологии.

Девочка готова.

Что ж. Только самый ленивый садовник не срывает плода, который сам просится в руки.

Наместник сурово сдвинул брови, подпустил в голос металла:

— Раба Евгения, ты с нами полгода, три месяца назад обращена. Ты вкусила Благодати и встала на путь к Его Сверкающему Престолу. Но достойна ли ты?

Девушка вздрогнула, прижалась к ноге Наместника и зарыдала в голос. Ей казалось, что изгнание — вопрос решенный.

Легостаев отстранился. Приятное прикосновение и поведение девочки выше всяких похвал, но… рано. Пока рано. Пусть еще помучается.

— За три месяца ты, раба Евгения, не привела ни одного нового брата, ни одной новой сестры. Разве так служат Предвечному? Он всеблаг и всепрощающ, но не пользуешься ли ты Его добротой?

Женя лежала на полу, вздрагивая от рыданий. Задыхаясь, она что-то пыталась сказать, слезы душили ее. Легостаев разобрал одно лишь слово:

— …пожалуйста.

— Мне тяжело это говорить, но для сияния Благодати, для воцарения царства Правды я вынужден иногда быть жестоким к братьям и сестрам. Не все заслуживают места в нашей семье. Некоторые лишь обуза для нас. Я долго размышлял…

Раба Евгения негромко вскрикнула и замерла. Наместник сначала подумал, что она потеряла сознание, но потом понял: девушка приготовилась к худшему. И ждет его решения.

— И я не смог спорить с Его благостью и добротой. Пусть решает Он, Предвечный, Пребывающий Вовне и Навсегда. Завтра в это же время ты, раба Евгения, придешь сюда. Я отведу тебя в молельню. Всю ночь и весь следующий день ты будешь молиться Ему, просить прощения и защиты. Ты не будешь ни есть, ни пить, будешь в голоде и холоде, умерщвляя свою плоть, чтобы освободить разум и прийти к Нему. Не бойся — ты будешь не одна. Я стану твоим проводником. Проводником и посредником, защитником и обвинителем.