-  Мужчины! Уймите его! - воззвала тетка.

    Пассажиры остались безучастны.

    -  Пенсии нет! - надрывался сиплым клекочущим голосом заклеенный изолентой старик. - А? Нет пенсии! Всю войну! На Ленинградском фронте! Всю войну! Под Сталинградом! Под Бер-р-рлином! - взвыл он. - За антихриста кровь пррроливал! Сталина на вас нет! Врачиха говорит: правосторрронний! Врраги нарррода! Свечу - кто сделал? Вредители! Враги народа! Нарочно, нарочно! Правосторонний! - Старик призадумался, а после продолжил более связно. - Беру свечу! А ее вредители сделали! Слуги антихриста ее сделали! Враги народа! Пятно на голове - а? Неспроста пятно на голове! Это отметина! И кукурузу сеять он приказал! Да! Ты морду-то не вороти! Нажрала морду-то!

    Сигизмунд старательно давил в себе острейшее желание скрутить мерзопакостного старикашку за грудки и вышвырнуть его из автобуса. Чтоб грянулся об асфальт и издох к чертям собачьим.

    С другой стороны, человек этот безумен. А его даже в психушку не берут. На какие шиши его в дурке кормить-то? Кому он сдался? Все тихо ждут, пока сам подохнет. Или пока какой-нибудь Сигизмунд его вот так - из автобуса… Ну их на хрен. Не дождутся. Пусть орет.

    -  Беру я ее, а она не во рту тает, а в руке! - кричал старикашка. - Не во рту, а в руке! - И захохотал визгливо. Потом осерчал: - Я ее сую, сую… - Он выразительно показал, как сует. Народ старательно смотрел в другую сторону. - А она упирается. Шишка не пускает. Не лезет свеча! Скользкая, сволочь, как Керенский! И синяя… как пятирублевка. По пальцам, сволочь, размазывается. Разма-азывается, разма-азывается… Гадина! Ты морду-то не вороти, дура! Вот пальцы! - Старик растопырил грязные пальцы с желтыми обкуренными ногтями. Сунул их под нос несчастной тетке и хрипло взревел: - Во-от! Во-от! Синим вымазаны! Видала? Я сейчас к врачихе этой еду.

    Автобус остановился. Сигизмунд молча вышел и две последние остановки до аськиного дома прошел пешком.

    Шел, выстраивая в голове концепцию. Видимо, банальную. Но сейчас она казалась Сигизмунду необыкновенно важной и глубокой.

    Почему, интересно, в нас с детства вбивают какую-то чудовищную жизненную схему, по которой мы должны:

    а) родиться и обучиться «жизни»;

    б) породить себе подобных и обучить их «жизни»;

    в) сделаться старыми, никому не нужными, и подохнуть среди клистирных трубок и общего раздражения?

    Ведь существует второй путь. Точно существует. Путь, при котором старость не становится тягостью.

    Пример: ленинградский старичок в черном беретике - театральный художник.

    Да и другие есть. Есть, есть же примеры достойной старости! Почему люди подходят к этому возрасту такими разными путями? И каким путем нужно подходить к ней, чтобы не превратиться в такого вот жалкого старикашку с изолентой на морде? А ведь, возможно, с тем ленинградским художником этот, в изоленте, в одном батальоне в землю зарывался. Очень даже возможно.

    Видимо, правы мудрецы, когда говорят, что нужно больше думать о смерти. Постоянно о ней думать. Не в том смысле, что панически ее бояться, просыпаться по ночам в холодном поту, вздрагивать под одеялом. Нет - просто всегда знать, что когда-нибудь мы умрем. И брать смерть в советчики.

    И тогда человек к старости не мутнеет, а как-то высветляется. Делается все чище и тоньше… и когда он наконец умирает, то кажется, будто он не умер.