О своём гектаре я совсем позабыл. Есть у меня квартира, дом загородный недалеко от города, ты знаешь о нём, Анастасия. Да и в Сибири мне есть где жить.

Но так случилось, что через пять лет я приехал туда, где застрял мой джип. Уже подъезжая, я был поражён увиденным. Ты представляешь, Анастасия? Бывают же чудеса! По обе стороны большого озера, там, где раньше был пустырь, стояли дома. Разные они были. Большие, добротные и совсем крошечные. От трассы к домам вели насыпные гравием подъездные дороги. Поля, заброшенные вокруг озера, люди разбивали на участки и закладывали свои родовые поместья.

Я вспоминал, как мечтал у застрявшего джипа о родовых поместьях всего на одном поле. А тут, надо же такому случиться, — люди заселяли все поля вокруг озера. На пустыре, бурьяном поросшем, рождался островок новой счастливой России.

— Значит, сильной была мечта твоя, Владимир, правильной. Они приняли её. И теперь ты увидел, как материализуется она, разрастается.

— Осторожнее мне нужно было бы мечтать пять лет назад у джипа. Если бы знал, как всё сложится, так задавил бы эту мечту в зародыше. Не учел я, Анастасия, одного обстоятельства.

Сейчас я тебе всё по порядку расскажу. Здесь помощь твоя крайне необходима будет.

— Так говори всё по порядку, Владимир.

— Спустя пять лет, по насыпной дороге из гравия, на том же джипе я ехал с одним из жителей родового поместья разрастающегося поселения. Одно место меня заинтересовало, и я остановил джип у поросшего бурьяном гектара. Слева от него, на другом гектаре, стоял строительный вагончик, рядом — возведённый под крышу красивый дом, пока без стёкол в окнах, но по всему видно, люди обживали своё родовое поместье. Справа от заброшенного гектара тоже был красивый деревянный дом, приусадебные постройки, баня, выкопан пруд. Этот, справа, словно гордился своими цветочными клумбами и, конечно, людьми, его украсившими. И тогда я сказал своему спутнику: «У меня такое впечатление, будто у этих гектаров земли есть свои судьбы и их судьбы с людскими связаны».

«И я так думаю, — ответил мой спутник. — Наверное, у каждого человека есть где-то на земле его гектар земли, но человек ничего о нём не знает или забыл».

Я продолжил: «Когда заброшены огромные поля, отдельно взятым гектарам не так обидно, потому что все они в одинаковом положении, как дети беспризорные. Но здесь другая ситуация. Обидная. Справа, слева гектары обустраиваются, а этот, между ними, на брошенного ребёнка похож».

Мой собеседник молчал и даже как-то потупился, будто ему было неловко и за поросший бурьяном гектар, и за человека, его бросившего.

И я спросил: «Чей это гектар?» — «Ваш, Владимир Николаевич», — ответил мой спутник, не поднимая головы.

«Мой?..»

«Да. Мы вот собрались, въезд на него сделали. Трубу в канаве проложили и щебёнкой засыпали. Столбики, обозначающие въезд, поставили, ёлочки с двух сторон посадили. А больше ничего, каждый своей землёй занимается».

Я вышел из машины. На моем гектаре, почти ровном квадрате, сто на сто метров, примыкающем к лесу, рос только бурьян. Он не просто казался брошенным и одиноким, как бездомный ребёнок. Нет, ему было тяжелее, чем бездомному ребёнку. Даже бездомный ребёнок может куда-то уйти, найти себе друзей среди сверстников и как-то обустроиться. У моего гектара такой возможности не было.