В десяти ярдах от нее стоял Диего Сантерра. Широкоплечая фигура под лучами солнца казалась темным силуэтом на фоне Красной скалы.

– Я не слышала, как ты появился.

– Слишком увлеклась стрельбой.

Значит, он стоит здесь уже не одну минуту. Она окинула взглядом площадку у него за спиной, но не обнаружила ни мотоцикла, ни какого-либо другого средства передвижения.

– Как ты сюда добрался?

– Мой джип внизу, у подножия. Я поднялся пешком.

На нем были джинсы, футболка с короткими рукавами и тяжелые горные ботинки. Ножа у запястья не было, но на поясе блестел знакомый зажим. Тот же самый человек – и вместе с тем совершенно другой. Блю не обнаружила никаких признаков ранений. Но она таки выпытала у отца, насколько серьезно пострадал Диего, и понимала, что этот подъем стоил ему немалых сил.

Блю было известно и о рекомендации ее отца, и о том, зачем он предложил Диего на свое место.

Через несколько часов Блю должна была встретиться с отцом. Она не имела ни малейшего представления, чего ей ждать от возвращения Диего. Она не смела надеяться.

– Зачем ты здесь?

Солнце слепило ей глаза, так что наверняка она бы не сказала, но ей почудился проблеск улыбки у него на лице.

– Тебе и в академии позволяют командовать?

– Нет, – отозвалась Блю. Против его обаяния она была так же беззащитна, как и три месяца назад. – Потому-то мне и приходится отыгрываться на всех остальных. – Она сбросила через голову ремень и положила винтовку на футляр у своих ног. – Так зачем ты вернулся, Диего?

Если он и заметил дрожь в ее голосе, то вида не подал.

– Лет пять тому назад я спас одного южноамериканского священника из рук боливийских террористов. Чтобы вызволить его, мне пришлось убить нескольких негодяев. Они над ним издевались, морили голодом, и тем не менее он был в ужасе, оттого что ради спасения его жизни я отнял жизнь у других.

Блю хранила молчание. Ее дрожь унялась, волнение было забыто.

– Он даже не поблагодарил меня. Наоборот, спросил – раскаиваюсь ли я, осознаю ли свой грех. Я ответил, что выполнял свою работу, только и всего. Он стал молиться за меня, как молился и за тех, кто его похитил. Я поинтересовался, считает ли он, что лучше позволить убить хорошего человека, как он сам, только чтобы не убивать таких, как его похитители. Он сказал, что не вправе решать, кто из людей плох, а кто хорош. В каждом, мол, есть и хорошее, и плохое. Я спросил, что бы он сделал на моем месте. Он долго размышлял над этим и наконец сказал, что должен был бы попытаться найти иной путь вернуть себе свободу. И добавил, что и у террористов нашелся бы лучший путь для достижения их целей.

– Должен был бы найти иной путь, – подчеркнула Блю. – А он сказал, что сделал бы на самом деле?

Диего кивнул:

– По его словам, первой его реакцией – когда я задал ему этот вопрос – было ответить, что он бы их убил. И с этой своей реакцией, с этим своим гневом он никак не мог смириться. Он ведь не убил их, а все равно у него осталось чувство, что он совершил грех. Я тогда сказал ему, что, даже будучи глубоко верующим человеком, священником, он не перестает быть просто человеком.

– А он?

– Он посмотрел на меня и сказал, что самый большой грех – это не быть честным с самим собой. Притворяться, будто ты тот, кем должен быть, вместо того, чтобы признать, кто ты есть на самом деле.

– А ты принял себя такого, какой ты есть?

– Мне так казалось.

– А теперь?

– Я не уверен. Я отказал твоему отцу.

Искренне удивившись, Блю спросила:

– И что, теперь жалеешь? Еще не поздно…

– Только на это я и надеюсь.