Как эти две комнаты в синих и палевых тонах, должно быть, нравились моей матери! Я с восторгом уставилась на симпатичную двуспальную кровать с четырьмя стойками по углам и балдахином из плотных кружев. Потом прошла в ванную комнату, не переставая изумляться обилию зеркал, хрустальных люстр и светильников в больших кладовых и стенных шкафах, куда по пути заглянула. Вдоль стены на длинном туалетном столике стояли фотографии в рамках. Я стала рассматривать снимок милой маленькой девочки, сидящей на коленях у своего отца. Это, несомненно, была моя мама! А этот мужчина — мой настоящий дедушка. Трепет и волнение охватили меня. И в этот момент кто-то негромко постучал в дверь спальни.

— Кто там? — спросила я.

— Это Беатрис Перси, — ответил строгий женский голос. — Мистер Таттертон послал меня узнать, не нужно ли помочь вам распаковать и разложить ваши вещи. — Дверь отворилась, и в комнату вошла высокая женщина в черном костюме служанки. — Меня все зовут здесь просто Перси, — улыбнулась она. — Вы тоже меня можете так называть. Я буду вашей личной служанкой, пока вы здесь, могу также причесывать вас и делать маникюр. Если хотите, я наполню ванну, — предложила она тоном, не допускающим возражений.

— Обычно я моюсь перед тем, как лечь спать, или принимаю душ утром, — неуверенно возразила я, смущенная тем, что обсуждаю столь интимные вопросы с незнакомой женщиной.

— Мистер Таттертон велел мне позаботиться о вас.

— Благодарю вас, Перси, но мне пока ничего не нужно.

— А из продуктов вам что-то противопоказано? — спросила она.

— У меня хороший аппетит, я ем все и почти всегда с удовольствием. Будь я слишком разборчива в пище, я давно бы умерла с голоду!

— Вам прислать ужин сюда? — спросила она.

— Как вам удобнее, Перси, — ответила я.

По лицу служанки промелькнула легкая тень, словно бы подобная покладистость госпожи не устраивала ее.

— Слуги для того и находятся в этом доме, чтобы обеспечивать максимальные удобства для господ, — наставительно произнесла Перси. — Если пожелаете поужинать здесь или в столовой, мы сделаем все, что необходимо.

От одной лишь мысли об ужине в одиночестве за длинным столом в пустой столовой мне стало тоскливо.

— Будет достаточно, если часиков в семь вы подадите мне что-нибудь легкое, — попросила я. — Прямо в спальню.

— Слушаюсь, мисс, — сказала Перси, удовлетворенная тем, что может быть хоть чем-то полезной, и удалилась.

И лишь тогда я спохватилась, что забыла спросить у нее, знала ли служанка мою маму.

Я вновь занялась осмотром спальни. Похоже, все здесь оставалось нетронутым с тех пор, как мама убежала из дому, хотя и содержалось в идеальной чистоте и порядке: свежий воздух, нигде не заметно было ни пылинки. Одну за другой рассматривала я множество фотографий в серебряных рамках, пристально вглядываясь в каждую из них, и пыталась угадать неизвестные мне черты характера моей матери. С одного фото во всем блеске своей молодости глядела на меня Джиллиан с мужем и дочерью. По краю снимка выцветшими чернилами было выведено детской рукой: «Папа, мама и я».

Обнаружив в ящике комода толстый фотоальбом, я медленно переворачивала его страницы, разглядывая взрослеющую и хорошевшую девочку. Цветные снимки запечатлели все дни ее рождения, вплоть до тринадцатилетия. Каждая фотография была подписана: «Ли Диана ван Ворин», — мать явно гордилась своим именем. Здесь были также фотографии Клива ван Ворина, ее отца, Джиллиан ван Ворин, ее матери, Дженнифер Лонгстоун, ее подруги, и Джошуа Джона Беннингтона, первого, а возможно, и последнего друга моей мамы.