– Славно бы еще до кучи уметь излечивать такое наследственное малокровие, – ответил я.

«И иные болезни, связанные с этой жидкостью», – шепнуло нечто внутри. Весьма язвительно.

«Ну да, если это считать болезнью».

«Жутким отклонением от социальной нормы».

«Как – каждому фрукту своё время – слепоглухонемоту, аутизм и гомосексуализм во всех его видах, карой за который одно время сочли…»

– ВИЧ-инфекцию, – внезапно произнёс я.

– Вы поняли? – спросил Иоганн.

– Не вполне. А, значит, могу ошибаться на все сто.

– Мы, при всём нашем умении читать так называемые «верхние», сознательные мысли, тоже уверились буквально на днях. Лет двадцать назад. Ген, активно противостоящий СПИДу, несёт в себе зачатки вампиризма. Древнего, неразвитого, примитивного. Хотя даже в то время…

– Легенды есть легенды, – подхватила Беттина. – Когда ребенок рождается смертельно бледным, жмурится на яркий солнечный свет, чуть что покрывается пузырями ожогов и до крови кусает свою кормилицу, а потом всех подряд, очень легко решить, что он отродье Врага.

– Даже если это простой альбинос, – хихикнул Амадей. – Или больной злокачественной формой порфирии: светобоязнь, выступающие вперед зубы, язвы и бугры на коже и редкая нелюбовь к чесноку. А уж тем более когда с виду вполне нормальное дитятко цедит кровь литрами, сим убивает и передает свою заразу тем, от кого позаимствовало пищу. Издержки эволюции.

– Но это ведь ужасно, – сказал я.

– Всякие тигры, крокодилы и удавы тоже невеликие лапочки, – ответил он. – Окультуривать приходится. Или учиться сосуществовать.

– Только учились одни мы, – вплёл свою реплику Гарри.

– Да, пока человеки, почти под корень истребив наше племя, не открыли широкую дорогу самой беспощадной пандемии изо всех возможных, – подытожил Иоганн. – Такой, что не остановится, пока не скосит правых и неправых. И приложили к этому руку те, кто всегда знал, но не выпускал на поверхность: архивов, сознания, души. Хоронил в недомолвках.

– Нет худшей заразы, чем та, что выходит из лабораторий, где честно с ней борются, – энергичным кивком подтвердил Амадей. – Закаляют пенициллином, до полусмерти кипятят в центрифугах и описывают полученные результаты на своём птичьем жаргоне. У медиков недаром была стойкая репутация убийц.

– И нет горшей беды, чем та, что исходит от искренних и бескорыстных спасителей человечества, – слегка загадочно возвестил Иоганн.

– Что-то можно предпринять с этой амбивалентной утопией – или уже поздно? – спросил я.

– Прямой и честный, но неверно поставленный вопрос, – ответил Иоганн. – Нас примерно восемь с половиной тысяч на два миллиарда оставшихся людей. Для того чтобы держать собой природу, пребывая на вершине некогда созданной нами втайне экологической пирамиды, нас хватает. Но чтобы давать свою кровь…

– Всем негодяям, что довели наш феод до кризисного состояния, – подал реплику Амадей.

– Тем, кто может стать ангелоидом новых времен, – жестко продолжил Иоганн. – Или хотя бы их другом, как Хельмут. Связующим звеном между разумными. Для этого нас не хватит и долго еще не будет хватать.