Ворвалась на вахту, словно фурия, намеренно не стала застревать перед расписанием, там, где вывесили распределение и толпился народ: не это царское дело, да и очки запотели. Тем более, что есть в этой беспомощности (зайдёшь с мороза и не видишь ничего) тихая унизительность.

– Я тебя в упор не вижу, – сострила Мария Игоревна, сослепу налетев на кого-то.

В труппе у неё была репутация высокомерной и неприступной штучки: на контакт Мария Игоревна (спина изящная, как венский стул) шла с трудом, всегда чётко обозначая дистанцию. В театре таких не любят.

Прошла по коридорам, внутренне собираясь перед разговором с художественным руководителем, бессменным главным режиссёром, седым и возвышенным Лёвочкой.

Перекрестилась перед дверью его кабинета и шагнула внутрь, словно бы в горячую, слегка подслащённую воду.

15.

Лёвочке было около восьмидесяти, но театр по-прежнему держался на его вменяемости: голова худрука работала, как компьютер последнего поколения, а спектакли вызывали повышенный интерес у столичной критики. Несмотря на страшный недуг (в борьбе с ним Лёвушка всю жизнь хоронил одного недоброжелателя за другим) и вполне понятные возрастные проблемы. Седая шевелюра, острый взгляд: худрук сканировал посетителей мгновенно, наперёд зная, кто за чем пришёл.

– А, Машенька. – Лёвушка энергично раскинул руки: только кожа, вялая, в слоновью складку, выдавала его недюжинный возраст. – Что-то ты редко ко мне заходишь… Ты же знаешь, как я тебя люблю… У меня к тебе особое отношение…

Лев Семёнович не лукавил: он действительно относился к заслуженной артистке России по-особому. Точно так же, впрочем, как и ко всем остальным артистам, техническому и обслуживающему персоналу, вплоть до дворника и уборщицы, трём сотням душ, работающим здесь, его на всех хватало.

– Теперь, Лев Семёнович, буду заходить чаще. – Мария Игоревна картинно вздохнула: "Гамлет", Гертруда, второй акт.

В театре она снова начинала чувствовать себя великой актрисой.

– Откуда же вы все всё знаете?

– Лев Семёнович, приказ с распределением уже висит…

– Правда? – Седые брови взлетели. – А я уже и забыл. Столько дел,

Машенька, столько дел. С каждым днём всё труднее и труднее с финансированием, директор уже с ног сбился. Да что я говорю…

Лев Семёнович горько махнул рукой. У него было два диплома, закончил он не только режиссёрское, но ещё и актёрское отделение театрального института.

– Ну, что, Лев Семёнович, – Мария Игоревна набрала в лёгкие воздуха. – Даёшь Раневскую? На другую роль я сегодня не согласная…

Лев Семёнович поскучнел, схватился за телефонную трубку.

16.

– Что они там себе думают? – закричал он неожиданно сочно в телефон, хотя звонка вроде бы не было. – Совсем совесть потеряли? – И бросил трубку на рычажки.

В дверь тут же просунулась сморщенная физиономия завтруппой с немым вопросом в выцветших глазах.

– Ты представляешь, – закричал Лев Семёнович мимо Марии Игоревны своей помощнице. – Моргулка снова наехала на наш театр. Написала в своей газетёнке, что наша прима Скороходова умерла в полной нищете…

Распродавала перед смертью последние вещи…

Завтруппой задохнулась от возмущения, просунув свою физиономию ещё дальше в кабинет.

– Быть такого не может, Лев Семёнович, – с готовностью запричитала она. – Ведь я носила ей яички. Варёные, крутые и в мешочек… А она всё отказывалась, говорила, что отравленные… что ей ничего от нашего сратого театру не надоти.

– Ну, конечно… – ребёнком задрожал, заобижался Лев Семёнович.